Элиас Гримм – Японский хоррор: Одержимые (страница 3)

Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона. Они разошлись по домам, но мысли о Нацуко, о её загадочном исчезновении и тревожном сообщении, не покидали их. В воздухе витало невысказанное предчувствие чего-то неладного, чего-то, что вот-вот должно было произойти. Тревожные знаки, которые ещё вчера казались просто недоразумением, теперь складывались в пугающую картину.

Вечер опустился на дом Хару, окутав его привычной, почти уютной атмосферой. На кухне, за простым деревянным столом, готовился ужин. Запах жареной рыбы и риса, смешиваясь с лёгким ароматом чая, создавал ощущение нормальности, спокойствия, которое так ценно после долгого дня. Нобору, отец Хару, сидел во главе стола, его обычно строгое лицо смягчилось в полумраке. Он сегодня был не столь погружен в свои мысли, как обычно, проявляя интерес к сыну.

«Как прошёл день, Хару?» – спросил Нобору, помешивая чай. Голос его был ровным, но в нём слышалась искренняя забота. Для него, человека, привыкшего держать свои эмоции в узде, такие проявления были значимы.

Хару, который ещё не успел полностью отделаться от тревожных мыслей о Нацуко, старался отвечать кратко, но по существу. Он рассказывал о школе, о неинтересных уроках, о планах на выходные, стараясь не выдавать своей внутренней тревоги. Он даже слегка улыбался, вспоминая, как Ханако смеялась над его неловкой шуткой.

«Кстати,» – внезапно произнёс Нобору, отложив чашку. Его взгляд стал более серьёзным, будто он вспомнил что-то важное. – «Ты слышал сегодня новости? Говорили о том, что девочка из вашей школы… сбросилась с моста. С моста Коконоэ Юмэ. Ужасная новость».

Эти слова, сказанные так спокойно, будто он сообщал о погоде, обрушились на Хару с силой обвала. Мост Коконоэ Юмэ. Девочка из его школы. Это было слишком. Слишком много совпадений. Слишком много ужаса.

Хару замер. Его рука, державшая вилку с куском рыбы, повисла в воздухе. Слова отца, которые ещё мгновение назад казались просто информацией, теперь зазвучали в его сознании как приговор. Он почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Мир вокруг него, ещё секунду назад такой реальный и осязаемый, начал рассыпаться на части.

Его глаза, обычно живые и внимательные, медленно, словно нехотя, поднялись на отца. В этом взгляде читалось потрясение, неверие, ужас. Он видел перед собой отца, слышал его слова, но его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Девочка… из его школы… сбросилась с моста… Это была Нацуко. Его сердце сжалось в тисках невыносимой боли.

«Нет,» – прошептал Хару, его голос дрожал, – «Я… я ничего не знал».

Эти слова прозвучали для него самого как чужие. Он не мог поверить, что ещё утром он был счастлив, думая о Ханако, а теперь… теперь реальность обрушилась на него с такой чудовищной силой. Мысли метались в голове, как испуганные птицы: сообщение Нацуко, её исчезновение, её слова «мне терять нечего», и теперь эта весть с моста. Всё это сплеталось в один ужасающий узел.

Не в силах больше сидеть за столом, не в силах смотреть на отца, который, возможно, ещё ничего не понимал, Хару резко встал. Вилка упала на тарелку с глухим стуком, разбив хрупкое равновесие ужина. Не доев, он, словно обезумевший, бросился прочь из кухни. Он мчался в свою комнату, как будто спасаясь от самого себя, от ужасающей правды, которая только начала проникать в его сознание. Это была не просто грусть, не просто шок. Это было начало осознания того, что он, возможно, косвенно причастен к этой трагедии. Что его жизнь, его счастье, возможно, стало причиной чьей-то гибели. И это осознание было самым страшным.

Комната Хару, ещё недавно казавшаяся ему убежищем, теперь ощущалась как тесная клетка. Он забился в дальний угол кровати, прижимая колени к груди, как будто пытаясь спрятаться от мира. Слова отца, звенящие в ушах, были как осколки разбитого стекла. Нацуко. Мост Коконоэ Юмэ. Всё это сплеталось в один кошмарный клубок, от которого не было спасения. Он чувствовал не просто вину, а какое-то глубинное, разъедающее осознание того, что его собственное счастье, его неведение, его увлеченность Ханако стали катализатором чьего-то последнего, отчаянного шага.

В этот момент, когда его мир рушился, зазвонил телефон. На экране высветилось имя Ханако. Он колебался, но всё же поднял трубку, словно хватаясь за последнюю нить связи с тем, что осталось от его прежней, беззаботной жизни.

«Хару?».

«Ханако,» – голос Хару был хриплым, едва слышным. – «Это… это правда. Отец сказал… Нацуко… она сбросилась с моста».

На другом конце провода повисла тяжёлая тишина. Хару мог почти физически ощутить, как Ханако переваривает эту шокирующую новость. Несколько секунд, которые казались вечностью, тянулись в напряжённом молчании. Затем её голос раздался снова, теперь уже более собранно, пытаясь звучать уверенно.

«О… Ох, Хару… Я… Я не знаю, что сказать. Это… это ужасно. Но… знаешь, это был её выбор. В этом никто не виноват. Мы не могли знать, что она чувствует. Мы… мы не виноваты».

Её слова, хотя и были попыткой утешить, а скорее – рационализировать немыслимое, прозвучали для Хару как спасательный круг. Он отчаянно хотел верить, что это правда. Что они не виноваты. Что он не виноват. Он цеплялся за её слова, как за последнюю надежду. Если никто не виноват, значит, он может дышать. Значит, этот ужас остался там, на мосту, в жизни Нацуко, и не коснётся его.

После разговора с Ханако, Хару почувствовал лёгкое, обманчивое расслабление. Он вытер выступившие на глазах слезы, сделал глубокий вдох. Ему отчаянно нужно было отвлечься, заглушить этот нарастающий внутренний крик. Он включил телевизор, нашёл один из своих любимых сериалов – глупый, но легкий и безобидный. Он попытался погрузиться в выдуманный мир, в чужие проблемы, чтобы хотя бы на время забыть о своей собственной, невыносимой реальности.

Время текло медленно, тягуче. Сериал не помогал. Образы Нацуко, её отчаянные слова, её последние мгновения на мосту, мелькали перед глазами, как навязчивые фантомы. Он чувствовал, что его тело хочет расслабиться, уснуть, но разум отказывался подчиняться. Ближе к полуночи, когда тишина дома стала особенно глубокой, Хару решил, что нужно хотя бы попробовать уснуть.

Он встал с кровати, подошёл к окну. За окном царила кромешная тьма, лишь изредка прорезаемая далёкими огнями города. Он медленно занавесил шторы, словно отгораживаясь от внешнего мира, от этого мира, который так внезапно стал жестоким и опасным. Выключил свет. Комната погрузилась в полную темноту, лишь тонкая полоска света пробивалась из-под двери. Он лёг в кровать, пытаясь найти удобное положение, но тело его было напряжено, как натянутая струна. Он ворочался, пытаясь найти покой, но вместо него находил лишь нарастающее беспокойство.

Сон пришёл к Хару не как милосердное забвение, а как зыбкое, ненадежное убежище. Он погрузился в него, словно в густую, тёплую воду, пытаясь смыть с себя тяжесть прошедшего дня. В этом сне не было ни Нацуко, ни Ханако, ни моста. Была лишь тихая, безоблачная гладь, по которой он плыл без усилий. Он чувствовал себя защищённым, словно его тело было невесомым, а разум – чистым от тревог. Это было то самое, хрупкое, мимолётное чувство безопасности, которое он так отчаянно искал.

Раздался резкий, сухой звук, который был настолько чужеродным, настолько неправильным в ночной тишине его комнаты, что Хару мгновенно, рывком, вырвался из сна. Сердце его забилось, как пойманная птица, отдаваясь глухими ударами в висках. Что это было?

Он замер, лёжа на спине, его глаза, привыкшие к темноте за плотными шторами, напряжённо всматривались в мрак комнаты. Звук был чётким, как будто кто-то бросил маленький, твёрдый предмет прямо в стекло.

Собрав остатки мужества, Хару медленно, стараясь не производить лишнего шума, поднялся. Он подошёл к окну. Каждое движение казалось тяжелым, словно его тело было наполнено свинцом. Он замер перед шторами, чувствуя холод стекла сквозь ткань. Секунда колебания – и он резко отдёрнул штору.

Улица была пуста. Свет далёкого уличного фонаря едва пробивался сквозь листву. Никого. Ни бродячего кота, ни ночного прохожего, ни намёка на то, что могло послужить причиной этого звука. Мгновение замешательства сменилось волной облегчения.

Хару отдёрнул штору обратно. Он повернулся и замер.

В метре от него, посреди комнаты, которая только что была абсолютно пуста, стоял смутный, едва различимый человеческий силуэт. Он был соткан из самой темноты, казался чуть темнее, чем окружающая ночь, но его очертания были несомненными. Он был неподвижен, как статуя.

Движимый инстинктом самосохранения, он снова, на этот раз резко, рванул штору в сторону. Лунный свет, яркий и холодный, ворвался в комнату, заливая её серебристым, мёртвенным сиянием.

Там, где только что стоял силуэт, теперь не было ничего. Только его кровать, тумбочка, пустой угол.

Хару тяжело дышал. Его разум лихорадочно искал объяснение. Это стресс. Это вина. Это игра воображения. Горе и шок искажали его восприятие. Он заставил себя поверить в это, силой воли вернув себя в рациональный мир.

Он снова занавесил штору, задвигая её до упора, будто это могло остановить всё, что пришло извне. Затем он рухнул обратно на кровать, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Но даже когда ему удалось задремать, под покровом ложной безопасности, тревога не исчезла. Она осталась, как тонкий, но неразрывный ледяной покров на поверхности его сознания.