Elian Varn – Хроники Истекающего Мира. Цена тишины (страница 82)
Толпа за спиной Каэлена заволновалась. Женщины жались к детям, мужчины сжимали кулаки, но никто не рвался в бой. Они смотрели только на него.
– Ты сделаешь это снова, – сказал старик, тот самый, что вчера благодарил его за жизнь. – Ты поёшь против соли. Ты спасёшь нас.
– Ты должен, – добавила женщина, прижимая ребёнка к груди. – Если ты не выступишь, мы все погибнем.
Слова были как удары. Каэлен почувствовал, как пустота внутри отозвалась. «Они ждут тебя. Они сами ведут тебя к сети.»
– Они просят меня умереть за них, – прошептал он.
– Не умереть, – ответила Лира, глядя ему прямо в глаза. – Жить за них. Но я вижу, что это убивает тебя не меньше.
Айн шагнула вперёд, её лицо было суровым. – Ты должен решить. Либо мы прячемся и рискуем, что караван нас найдёт, либо ты снова встанешь и вытащишь часть из них. Но знай: каждый раз ты отдаёшь кусок себя.
Толпа смотрела, и в этих взглядах не было сомнений. Они верили, что он сделает то, что должен.
Каэлен поднял посох. Его руки дрожали. Он знал: если снова пойдёт против песни, потеряет ещё одну часть памяти. Возможно, что-то очень важное.
Но позади него стояли люди. Те, кто хотел жить, кто впервые за долгое время выбрал не соль, а жизнь.
Он сделал шаг вперёд.
– Хорошо, – сказал он. – Но знайте: это не моя сила. Это ваши воспоминания. Ваши голоса. Держитесь за них – и тогда мы устоим.
Толпа загудела, кто-то закричал его имя, кто-то – «тот, кто поёт против соли».
Караван приближался. Жрецы уже поднимали руки, готовясь к песне.
И Каэлен понял: эта схватка будет тяжелее, чем все предыдущие.
Караван остановился у самой стоянки. Повозки образовали круг, солдаты рассыпались по периметру. Жрецы в белых одеждах поднялись на помост, и их голоса зазвучали сразу, без приветствий, без пауз:
– Император видит вас. Он знает вашу боль. Он даёт вам воду, что сделает вас вечными.
Слова падали на людей, как дождь на сухую землю. Толпа зашепталась, кто-то уже сделал шаг вперёд, кто-то протянул руки.
– Ты должен! – выкрикнул мужчина, обернувшись к Каэлену. – Спой против них! Спаси нас!
– Спаси мою дочь! – кричала женщина. – У неё глаза уже горят, но я знаю, ты сможешь!
– Ты наш голос! – звенели десятки голосов.
И Каэлен понял: теперь они сами вели его к жертве. Не башня, не жрецы – люди. Те, кого он хотел спасти, толкали его вперёд, требуя снова отдать часть себя.
Пустота в груди завыла, и он стиснул зубы. Лира вцепилась в его руку, её пальцы дрожали.
– Каэлен, ты не обязан… – начала она.
Но толпа уже подталкивала его. Мужчины и женщины буквально вытолкнули его вперёд. Он шагнул, и сотни глаз уставились на него.
Жрецы заметили движение и усмехнулись под масками.
– Вот он, – сказал один. – Узел, который думает, что не принадлежит Императору.
Их песнь ударила по толпе, ровная, мощная, и люди зашатались, многие упали на колени.
Каэлен поднял посох. Голос в пустоте шептал: «Отдай ещё один кусок, и они будут спасены. Только один кусок. Что он значит для вечности?»
Он поднял глаза к небу. Башня сияла на горизонте, и её свет был ярче солнца.
– Я не узел, – сказал он тихо. – Я – человек.
И шагнул навстречу жрецам.
Жрецы запели, и песнь ударила в толпу, как буря. Это была не речь – не слова. Это был узор, сплетённый из звуков и света. Белые руны вспыхивали в воздухе, растворяясь в дыхании каждого. Люди падали на колени, глаза их наливались сиянием.
Каэлен пошатнулся. Пустота внутри завыла, откликаясь на руну. Он чувствовал, как его собственное сердце бьётся в такт чужой песне.
– Ты уже часть нас, – тянули жрецы. – Ты – наш голос, наш сосуд. Откройся – и стань вечным.
Толпа закричала, одни протягивали руки к жрецам, другие – к Каэлену. Лира вцепилась в его плечо, её голос был резким и живым: – Нет! Помни меня, Каэлен! Помни нас!
Айн, с клинком в руках, ринулась вперёд, оттесняя солдат, которые двинулись в сторону толпы. – Делай что угодно, но быстро! Я не удержу их вечно!
Каэлен закрыл глаза. Внутри него песнь и память столкнулись. Он слышал голос Элиана сквозь жрецов: «Ты знаешь меня. Ты всегда шёл за мной. Почему борешься?»
И он ответил. Не песней – памятью.
– Я помню, как мы сидели у костра, Элиан, – прошептал он. – Ты говорил, что знания должны служить людям, а не ломать их. Где твой голос теперь?
Он ударил посохом в землю. Из трещин не вырвался свет – вместо него воздух наполнился звуками: детский смех, плач, треск огня, песни у реки. Всё это было его воспоминаниями, собранными в один крик.
Толпа замерла. Белый свет в глазах многих дрогнул, и они начали кричать свои имена, как делали раньше.
Жрецы взвыли. Их руны трещали, но они усилили песнь. Свет стал ослепительным, и Каэлен почувствовал, что грань рушится. Память ускользала – он уже не мог вспомнить, как выглядел его родной дом.
Лира закричала, обнимая его: – Держись! Я буду твоей памятью! Я не дам им забрать тебя!
Он поднял лицо к небу, и песнь рвалась из его груди, но это была не соль, а голос живого: – Я – Каэлен! Я жив! Я не соль!
И мир вокруг содрогнулся.
Песнь и память столкнулись в воздухе, и стоянка превратилась в поле битвы невидимых сил. Земля дрожала, трещины светились то белым, то темнеющим огнём, словно мир не мог выбрать, кому принадлежать.
Первый жрец пошатнулся. Его голос сорвался, и в нём впервые прозвучала не руна, а крик человека: – Помогите… я… я не хочу…
Маска на его лице треснула, и под ней показалось молодое лицо с иссохшими губами. Его глаза всё ещё горели белым светом, но в глубине зрачков блеснула мольба.
Толпа ахнула. Кто-то закричал имя – «Ян! Это Ян, учитель!» Женщина упала на колени, плача: «Он был моим братом!»
Каэлен шагнул ближе. Его собственная память рушилась, но он вцепился в голос Лиры, в её пальцы на своём плече. – Ты всё ещё человек, Ян. Помни себя!
Жрец зашатался, свет в его глазах колебался, словно пламя на ветру. – Я… писал… буквы на глине… учил детей… – прошептал он.
В этот миг второй жрец завопил, и его руна вспыхнула ослепительным светом. Он пытался перекричать всё вокруг: – Ложь! Всё ложь! Нет прошлого, нет имён! Есть только Император!
Каэлен почувствовал, как пустота внутри рвётся. Воспоминания ускользали – он уже не помнил лица своего отца. Только голос, смутный, будто услышанный во сне.
– Нет! – выкрикнул он, вбивая посох в землю. – Имя – это жизнь!
Звук разнёсся по стоянке. Люди начали кричать свои имена, обрывая песнь жрецов. Дети плакали и смеялись, мужчины обнимали друг друга, женщины молились звёздам.
Первый жрец упал на колени, свет из его глаз исчез. Он плакал, как ребёнок. Толпа подхватила его, и он больше не пел руну.
Но Каэлен едва держался. Он стоял, тяжело дыша, и понимал: с каждым разом он отдаёт больше. Теперь в нём зияла пустота там, где должно было быть лицо отца, запах дома, тепло прошлого.
Лира прижалась к нему, её голос был твёрдым и хрупким одновременно: – Я буду помнить за тебя. Ты не один.
Айн, отбивая натиск солдат, обернулась и крикнула: – Если мы будем побеждать так дальше – к башне ты дойдёшь уже пустым, парень!
Каэлен поднял глаза к горизонту. Башня сияла всё ярче. И он понял: с каждым шагом цена только возрастает.
Битва доходила до предела. Толпа ревела – одни ещё тянулись к жрецам, ослеплённые песнью, другие уже кричали свои имена, цепляясь за память, словно за спасательный канат. Солдаты окружали людей, но их строй ломался: кто-то бросал копья, кто-то дрожал, вспоминая собственные семьи.
Айн рубила без устали. Клинок в её руках был как продолжение ярости, и каждый удар был не только против солдат, но и против самой башни. – Держитесь, черт побери! – её голос гремел поверх песен и криков.
Лира не выпускала Каэлена, хотя толпа всё время рвалась к нему. Она кричала в лица тем, кто колебался: – Назови своё имя! Вспомни свой дом! Скажи, кто ты!
И люди подхватывали. Сначала робко, затем всё громче. Стоянка превратилась в хор живых имён: Мария, Джал, Сорен, Элиса… сотни голосов рвали ткань песни.