Elian Varn – Хроники Истекающего Мира. Цена тишины (страница 42)

Он задрожал. Лира обняла его, вцепившись в плечо. – Не смотри. Это не они. Это соль.

Он открыл глаза и посмотрел на людей. Толпа дрожала, но ждала. Ждала слова, движения, чуда.

– Нет, – сказал он. Голос его был твёрдым, хотя руки дрожали. – Я не открою.

Крики взорвались снова. Несколько мужчин рванули вперёд, но Айн и кочевники перехватили их копьями и клинками. Столкновение повисло на волоске.

Старший одноглазый поднял руку. Его голос, хриплый и суровый, перекрыл всё: – Он не откроет. И мы не откроем. Эта стена – для мёртвых. Мы – живые. И если хотите жить – идите дальше.

Толпа зашумела, но отступила. Люди ещё плакали, ругались, но никто не решился прорваться к стене.

Каэлен стоял, чувствуя, как соль внутри бьётся о его сердце. Она требовала, умоляла, угрожала. Но он удержал её. Пока что.

Их путь вдоль белого вала продолжился. Но каждый шаг давался труднее, чем в пустой равнине. Теперь врагом был не только голод и жажда, но и память, которую пыталась вернуть сама соль.

Ночь легла на равнину тяжёлым саваном. Белая стена не потемнела – напротив, она светилась мягким призрачным светом, и весь лагерь оказался под её холодным сиянием, словно под лунным светилом, слишком близко упавшим к земле.

Люди сбились в кучу, боясь отходить друг от друга. Костры не разжигали – дров всё равно не осталось, а в свете стены огонь казался бы ненужным и жалким. Тишина была такой густой, что слышалось каждое дыхание, каждый всхлип ребёнка.

Каэлен не мог уснуть. Он сидел, уставившись на гладкую поверхность, и чувствовал, как соль в груди дрожит, будто откликаясь на её свет. Лира дремала, положив голову ему на плечо, её дыхание было неровным, срывающимся. Айн обходила лагерь, клинок поблёскивал в её руке, глаза зорко выискивали любое движение.

И тогда начался шёпот.

Сначала он был еле слышен, будто ветер гладил поверхность стены. Потом он стал отчётливее. Голоса. Тысячи голосов, перетекающих один в другой. Они звали по именам. Женщин, мужчин, детей.

– Арлен… – раздалось тихо. Женщина в толпе вскрикнула и поднялась, оглядываясь. – Арлен… это я… иди ко мне…

Кто-то другой услышал своё имя. Потом третий. Лагерь ожил, люди вставали, слёзы катились по щекам. Они тянули руки к белой глади, где проступали смутные силуэты.

– Мама… – плакал ребёнок, пытаясь вырваться к стене. – Жена… – стонал старик, протягивая руки. – Брат… – шептал юноша, шагая вперёд.

Айн ринулась наперерез, клинок блеснул. – Стоять! – крик её был яростным, но люди не слышали. Голоса стены тянули их, словно река.

Каэлен вскочил. Соль в груди гремела, как колокол. В его голове звучали и его собственные имена – голоса деревни, родных, матери. Они звали его так ласково, так тепло, что ноги сами хотели двинуться.

– Каэлен… сын мой… мы ждём…

Он сжал виски, едва удерживаясь. Лира прижалась к нему, её пальцы впились в его руку. – Это не они! – кричала она, глядя ему в глаза. – Слушай меня, а не их!

Но несколько людей уже успели подойти вплотную к стене. И она впустила их.

Белая гладь дрогнула, словно вода, и фигуры вошли внутрь, растворились без звука. Их крики стихли, оставив только пустое эхо.

Толпа завыла. Но не от ужаса – от жадного желания. Теперь они верили, что за стеной их ждёт то, чего они лишились.

Каэлен шагнул вперёд и закричал – в ночь, в лица, в саму стену: – Это не путь! Это смерть! Они не возвращаются! Они исчезают!

Голоса стены загудели в ответ, громче, тягучее, и он едва удержался на ногах. В груди соль колотилась, вырываясь наружу.

Старший кочевник встал рядом, его копьё упёрлось в землю. – Держись, мальчик, – сказал он низко. – Если ты падёшь – падём все.

Люди метались между надеждой и страхом. Лагерь превращался в хаос. А стена продолжала шептать, обещая каждому то, чего он желал больше всего.

Каэлен стоял на грани. Голоса в его голове били, как волны в шторм: матери, отца, друзей из деревни. Они звали его с такой лаской, что сердце готово было разорваться. Он видел их лица на поверхности стены – живые, тёплые, те, что навсегда остались в памяти.

– Иди, сын… – звучало. – Ты слишком долго страдал… Здесь нет боли… только покой…

Колени его дрожали. Он чувствовал, что ещё миг – и соль внутри раскроется сама, вырвется, и тогда стена поглотит не только его, но и всех вокруг.

– Каэлен! – голос Лиры прорезал гул. Она вцепилась в его руку, её глаза блестели слезами, но взгляд был твёрдым. – Слушай меня, а не их! Я – здесь! Я живая!

Её слова вонзились в его сердце. Соль завыла громче, словно не желала уступать.

И тогда он понял: единственный способ остановить зов стены – заглушить его силой.

Каэлен разжал руки, поднял их к белой глади. В груди пульсировала соль, но теперь он не прятал её, а вытягивал наружу. Свет, холодный и белый, хлынул из него, как из треснувшего сосуда.

Толпа ахнула. Фигуры у стены пошатнулись, их лица исказились, голоса превратились в крик. Белая поверхность задрожала, и в её глубине пронёсся треск, словно ломались кости.

– Хватит! – закричал Каэлен, и его голос слился с гулом соли. – Вы не они! Вы – пустота!

Свет разлился по равнине. Люди упали на колени, закрывая глаза руками. Фигуры на стене начали таять, растворяясь в белизне, и их голоса один за другим стихали, пока не осталась только гнетущая тишина.

Когда свет угас, Каэлен пошатнулся и едва не рухнул. Лира подхватила его, её руки были горячими, её дыхание сбивалось.

– Ты… ты заглушил их, – прошептала она.

Он кивнул, чувствуя, как внутри остаётся пустота, холоднее любой соли. – На время. Но они вернутся.

Толпа смотрела на него иначе. Кто-то с ужасом, кто-то с благодарностью, кто-то – с ненавистью. Старший кочевник шагнул вперёд, его одноглазый взгляд был суров, но уважителен. – Ты держишь их не только для себя, мальчик. Ты держишь их для всех.

Айн оглядела людей, затем обратилась к Каэлену: – Но, если ты снова сделаешь это, тебя может не остаться.

Он посмотрел на неё усталым взглядом. – Может быть. Но если я не сделаю – не останется никого.

Ночь стала тише. Шёпот стены умолк. Но каждый знал: это лишь передышка. Стена ждёт.

Утро принесло не облегчение, а новый страх. Когда первые лучи солнца коснулись лагеря, люди заметили пустоту. Несколько мест, где ещё вчера сидели беглецы, теперь были пусты. Их плащи лежали на земле, их вещи валялись нетронутыми, но самих людей не было.

Крики разнеслись мгновенно. Женщины звали мужей, дети искали матерей, мужчины бродили по кругу, глядя в лица друг друга. Но пропавших не нашлось.

– Они ушли ночью, – сказал один голос. – Вошли в стену, пока мы спали.

– Нет, – возразил другой. – Их забрала она. Сама!

Толпа загудела. Одни плакали, другие ругались, третьи – смотрели на Каэлена с подозрением. Словно это он, его сила, позволила стене забрать людей.

Айн встала перед толпой, клинок сверкнул в лучах рассвета. – Хватит! – её голос разнёсся над шумом. – Если кто-то ушёл сам – это был их выбор. Если стена забрала – мы не сможем вернуть. Но если начнём искать виноватых, погибнем все.

– Виноват он! – выкрикнула женщина, указывая на Каэлена. – Пока он рядом, соль нас тянет! Пока он жив, она не оставит нас в покое!

Крики подхватили, но тут вперёд шагнул старший кочевник. Его копьё глухо стукнуло о землю. – Молчать. – Одноглазый обвёл толпу тяжёлым взглядом. – Соль жива и без него. Но только он может её сдержать. Хотите идти без него? Идите. Только шагов далеко не сделаете.

Толпа затихла. Люди смотрели вниз, кто-то плакал, но спорить больше не решался.

Каэлен стоял молча. Лира держала его за руку, и её пальцы дрожали. Он сам чувствовал, как соль в груди не угомонилась – после ночного всплеска она стала тише, но глубже, словно ушла внутрь, готовясь вернуться ещё сильнее.

– Мы должны идти дальше, – сказал он наконец. Голос был хриплым, но твёрдым. – Чем дольше мы у стены, тем больше она заберёт.

Айн кивнула. – Верно. Здесь нельзя останавливаться.

Люди нехотя поднялись. Они собирали вещи с опущенными головами, будто каждый ожидал, что его имя прозовёт стена в следующую ночь.

И колонна двинулась снова – вдоль белого вала, в сторону, где горизонт дрожал и скрывал неизвестность.

Но теперь шаги их были тяжелее, чем прежде. Каждый тянул за собой память о тех, кто остался в стене.

Они шли весь день, и чем дальше уходили вдоль стены, тем сильнее она менялась. Белая гладь больше не была ровной – на ней проступали линии, словно прожилки в мраморе. Линии тянулись вверх и вниз, образуя формы, всё более отчётливые.

Сначала это были очертания зверей: волков, коней, птиц. Их крылья, лапы и пасти были застылыми, но настолько точными, что казалось – вот-вот оживут и вырвутся наружу. Потом появились люди: мужчины с копьями, женщины с детьми, старики с протянутыми руками. Все они будто шли рядом с колонной, отражая её шаги.

Люди испуганно переговаривались. Дети прижимались к матерям, мужчины хватались за оружие, но никто не осмеливался ударить по стене. Казалось, если хоть один удар придётся в эти образы, они оживут и сметут всех.

– Она копирует нас, – сказал хрипло старший кочевник, не отводя глаз от белой глади. – Запоминает, чтобы потом забрать.

– Или предупреждает, – тихо ответил Каэлен.

Соль в его груди вибрировала. Не громко, не настойчиво, но настойчивое гудение пронизывало его кости. Он чувствовал: стена знала о каждом шаге, каждом дыхании. Она отражала их страхи и надежды, как зеркало.