Элиан Рейнвендар – Восхождение падшего легиона: Пепел и память (страница 8)

Он вытер лицо рукавом и с новой, холодной яростью в глазах посмотрел вглубь Тумана. Страх никуда не делся. Он был огромным, живым существом, сидевшим у него на плече и шептавшим о безумии его предприятия. Но теперь этот страх был подавлен чем-то более сильным. Чувством долга, которое он предал десять лет назад. И которое теперь вернулось, чтобы потребовать расплаты.

Он не знал, сможет ли он их освободить. Не знал, не станет ли он таким же, как они. Но он знал, что не может повернуть назад. Не после того, как услышал Бэрина.

– Я помню, – прошептал он в багровую пелену. – Я помню вас всех.

И с этими словами он сделал следующий шаг, глубже в царство теней, навстречу призракам, которые были не просто воспоминаниями, а живыми, страдающими душами, ждущими его.

С каждым шагом вперед, в самое сердце аномалии, физические законы, казалось, теряли свою власть над миром. Воздух стал настолько густым, что напоминал подводное плавание; каждое движение требовало усилия, каждый вдох был коротким и прерывистым, будто легкие не могли полностью расправиться. Багровый свет уже не просто освещал местность – он был самой материей, пульсирующей в такт гигантскому, невидимому сердцу. Тени, отбрасываемые этим светом, жили своей собственной жизнью: они извивались, растягивались, сжимались, порой обретая на мгновение чудовищные, нечеловеческие очертания, чтобы в следующий миг рассыпаться в прах.

Шепот в его сознании превратился в оглушительный гул. Теперь это был не просто хор отчаяния, а какофония тысяч перекрывающих друг друга голосов, полных боли, страха, ярости и безумия. Он слышал обрывки молитв, проклятий, детский плач, последние предсмертные хрипы. Эти голоса не просто звучали – они требовали, чтобы их услышали, впивались в его разум когтями, пытаясь вытеснить его собственное «я». Он шел, сжав голову руками, его собственные мысли тонули в этом море коллективной агонии. Он уже почти забыл, кто он, лишь сжимаемый в окровавленной руке обломок эфеса напоминал ему о цели.

И тогда Туман перед ним начал редеть.

Сначала он подумал, что это очередная галлюцинация. Но нет. Багровая пелена медленно, словно нехотя, отступала, рассеиваясь, как театральный занавес, открывая взору то, что скрывала все эти годы.

Он стоял на краю огромного, плоского плато. И это плато было усеяно армией.

Сотни. Тысячи фигур. Они стояли в идеальном, застывшем строю, рядами, как и десять лет назад, в последние секунды перед гибелью. Но это были не скелеты, не разложившиеся трупы. Это были призраки. Полупрозрачные, мерцающие неверным багровым светом, они были запечатлены в самых разных позах, образующих жуткую, застывшую панораму битвы.

Одни, сомкнув щиты, образовывали стену, их лица, обращенные вперед, искажены боевыми криками, которые так и застыли на их губах. Другие замерли, занося мечи или секиры для удара. Копейщики в первых рядах стояли в низкой стойке, их оружие направлено в невидимого врага. Лучники на задних рядах были изображены в момент натяжения тетивы, их стрелы, мерцающие призрачным светом, были готовы сорваться с лука, но так и не были выпущены.

Они не были статичными, как статуи. В их формах была едва уловимая, постоянная вибрация, словно они все еще пытались двинуться, завершить начатое действие, но невидимые путы сковывали их навеки. От них исходил леденящий холод, не физический, а метафизический, холод незавершенности и вечного ожидания.

Каэлан стоял на краю этого плато, не в силах сделать ни шагу вперед. Его дыхание застряло в горле. Он узнавал их. Не по именам, не по лицам – многие были обращены к нему спиной или вполоборота – но по их осанке, по силуэтам, по манере держать оружие. Это был его Легион. Весь. От рядовых легионеров до знаменосцев. Они были здесь. Все до единого.

Его глаза, затуманенные слезами и болью, бегали по строю, выискивая знакомые фигуры. И он нашел их.

Справа, в гуще щитоносцев, стоял Бэрин. Его могучая фигура была легко узнаваема даже в призрачном обличье. Он стоял, широко расставив ноги, его огромный щит был поднят, прикрывая не только его, но и человека слева. Его рот был открыт в немом рыке, глаза, пустые и светящиеся, были полы ярости и решимости. Каэлан почувствовал знакомый укол в сердце – это был тот самый Бэрин, чей голос он слышал всего несколько минут назад.

Левее, чуть впереди строя, застыл Варг. Его двуручный меч был занесен для сокрушительного удара, его поза выражала чистую, необузданную агрессию. Даже в виде призрака от него веяло дикой, животной силой. Его лицо, обычно озаренное дерзкой ухмылкой, сейчас было искажено гримасой ярости и… боли. Сильной, физической боли, словно его застали в самый миг, когда магия Тумана начала сковывать его мышцы.

И тогда его взгляд упал на центр строя. Туда, где должен был находиться он сам. Капитан.

Он увидел себя.

Его собственный призрак стоял на небольшом возвышении, как и в его кошмарах. Его плащ был отброшен назад несуществующим ветром, его собственный, целый клинок был высоко поднят в призывном жесте. Голова была запрокинута, рот открыт в беззвучном крике. Но самое ужасное было его лицо. На нем не было ни отваги, ни решимости лидера. Было лишь отчаяние. Абсолютное, всепоглощающее отчаяние человека, который видит неминуемую гибель тех, за кого он в ответе, и не в силах ничего изменить. В его светящихся глазах стоял ужас и немой вопрос: «Почему?»

Увидев это, Каэлан рухнул на колени. Его собственное отражение, застывшее в вечном моменте его величайшего провала, было ударом, от которого не было защиты. Он слышал их голоса, видел их страдания, но увидеть собственное лицо, искаженное мукой, оказалось в тысячу раз больнее. Это был живой укор. Памятник его несостоятельности.

Он сидел так, не в силах поднять взгляд, его тело сотрясали беззвучные рыдания. Он был здесь. Он дошел до них. Но что он мог сделать? Он был всего лишь человеком, сломленным и обессиленным, а перед ним стояла армия призраков, скованная магией, неподвластной его пониманию.

Он поднял голову и снова посмотрел на строй. И в этот момент он заметил нечто, чего не видел раньше. От каждого призрака, от каждой мерцающей фигуры, тянулись тончайшие, почти невидимые нити багрового света. Они поднимались вверх, сплетаясь в сложную, гигантскую паутину, и уходили в самое сердце Тумана, в ту точку, где свечение было самым ярким и зловещим. Они были не просто застывшими. Они были связаны. Являлись частью чего-то большего. Частью самого проклятия.

И тогда до него дошла вся чудовищная правда. Они не просто умерли. Их души были пойманы, зааркашены и вплетены в ткань этой аномалии, став ее топливом, ее стражниками, ее вечными страдальцами. Их боль, их ярость, их незавершенность – все это питало Багровый Туман, делало его сильнее.

Он смотрел на эту паутину, на тысячи своих людей, превращенных в вечные батареи страдания, и в его душе, рядом с болью и отчаянием, родилось новое чувство. Холодная, безжалостная ярость. Ярость не на себя, не на судьбу, а на того, кто это сотворил. На Лорда Малкаора.

Он медленно поднялся на ноги. Его слезы высохли. В его золотистых глазах, столько лет бывших пустыми, зажегся огонь. Огонь мести. Огонь долга.

Он не знал, как их освободить. Но он поклялся себе, что найдет способ. Он поклялся разорвать эту паутину, даже если это будет стоить ему жизни.

Он сделал шаг вперед, на плато, к застывшему строю своего Легиона. Он шел к ним не как капитан, ведущий в бой, а как кающийся грешник, пришедший разделить их участь. Или искупить свою вину.

Шаг за шагом, Каэлан пересекал плато, двигаясь сквозь немые ряды своего застывшего Легиона. Это было похоже на прогулку по гигантскому, безмолвному музею ужасов, где каждая экспозиция была посвящена его личному провалу. Воздух был насыщен леденящей метафизической стужей, исходящей от призраков. Она проникала сквозь кожу, сквозь мышцы, достигала костей и пыталась заморозить самую душу. Многоголосый шепот, теперь уже исходящий не из пустоты, а от конкретных источников, бился в его сознании, как стая обезумевших птиц о стекло.

Он видел их лица. Не обобщенные образы солдат, а лица молодых парней, которых он сам когда-то набирал в легион, обучал, с которыми делил скудную походную пищу и бесконечные трудности маршей. Вот рыжеволосый юнец, чьего имени он не мог вспомнить, с веснушками по всему лицу, застывший с широко раскрытыми от ужаса глазами. Вот старый ветеран Горн, прошедший с ним десяток кампаний, его лицо, испещренное шрамами, сейчас было искажено не болью, а глубочайшим, философским недоумением, будто он до самого конца не мог поверить в такое предательство. Вот двое друзей, стоящих плечом к плечу, один пытался прикрыть другого, и на обоих лицах читалась одна и та же мысль: «Мы же все сделали правильно. Почему так?»

Каждый лик был ударом. Каждый застывший взгляд – обвинением. Он шел, и ему казалось, что он снова проходит через тот самый день, только теперь в замедленном, растянутом на вечность действии, где он мог рассмотреть каждую деталь агонии своих людей.

Он приближался к центру строя, к тому самому возвышению, где стоял его собственный призрак. Чем ближе он подходил, тем сильнее становилось давление. Физически воздух стал таким густым, что напоминал сопротивление воды. Он пробивался вперед, как пловец, борющийся с течением, его мышцы горели от напряжения. Мысли путались, образы накладывались друг на друга. Ему то казалось, что строй вот-вот дрогнет и ринется в атаку, то – что он сам является призраком и всегда стоял здесь, среди них.