Элиан Рейнвендар – Песнь сотворения и пепла (страница 7)

– Что с тобой? – резко спросил Кай, подходя ближе. Его взгляд скользнул по бледному, как полотно, лицу Элиана, по его дрожащим рукам. – Что это за камень?

Элиан с трудом выпрямился. Он посмотрел на изгнанника, и теперь видел в нём не просто беглеца, а одну из трёх нот в той спасительной мелодии, о которой говорило пророчество. «Сердце, что видело Тьму вблизи».

– Это… это конец, – прошептал Элиан, и его голос был хриплым от ужаса и прозрения. – Или начало. Я не знаю. – Он поднял на Кая глаза, полные отчаяния и странной, новой решимости. – Мои сны… это не сны. Это реальность. Аэрон… он не миф. Он есть. И он поёт… он поёт о нашем уничтожении. И мы… – он перевёл дух, – мы должны его остановить.

Кай смотрел на него с нескрываемым недоверием, смешанным с раздражением.

– Ты говоришь как сумасшедший проповедник. Аэрон – это сказка для детей. А реальность, – он кивнул в сторону окна, за которым слышались голоса стражников, – вот она. Меня поймают и повесят, если мы сейчас не найдём способ отсюда убраться.

– Они повесят нас всех, Кай! – вдруг выкрикнул Элиан, и в его голосе впервые прозвучала сила, заставившая изгнанника нахмуриться. – Не на виселице, так в тишине! Эта песнь пепла… она уже здесь! В воздухе, в воде, в моих снах! Она на вас! И если мы не сделаем что-то, она поглотит всё! Пророчество… оно говорит о нас. Обо мне. О девушке из кузницы. И… о тебе.

Он протянул сланцевую плиту. Кай, после мгновения колебаний, взял её. Никакого видения на него, конечно, не снизошло. Он лишь скривился, разглядывая непонятные символы.

– Бред сивой кобылы, – бросил он, но в его голосе не было прежней уверенности. Что-то в отчаянной искренности Элиана, в его бледном, искажённом ужасом лице, заставляло задуматься.

В этот момент снаружи, совсем близко, раздался громкий стук в дверь, от которого содрогнулись стены библиотеки.

– Открывайте! Именем герцога! Мы знаем, он здесь!

Кай мгновенно преобразился. Он швырнул плиту обратно на стол и выхватил кинжал. Его глаза метнулись к запертой двери, затем к лестнице, ведущей наверх.

– Всё, разговор окончен. – Его голос снова стал холодным и острым, как лезвие. – Твои сказки подождут. Сейчас либо мы уйдём, либо нас вытащат отсюда мёртвыми.

Но для Элиана сказки закончились. Пророчество, его кошмары, весть гонца, странный дар Лиры, появление Кая – всё это сложилось в единую, ужасающую картину. Первая нота тревоги, тихо звучавшая в нём всю жизнь, теперь разразилась оглушительным, диссонирующим аккордом, призывающим к действию. Бегство было уже не вариантом. Оно было лишь отсрочкой неминуемого. Путь вперёд был только один – навстречу надвигающейся буре, навстречу песни пепла, с крошечной, хрупкой надеждой, что они смогут найти свою собственную мелодию, способную противостоять концу всего сущего.

Глава 2: Бегство из каменного гнезда

Стук в дверь нарастал, превращаясь в оглушительный грохот. Казалось, что вот-вот массивные дубовые створки, веками хранившие тишину и мудрость, не выдержат и разлетятся вдребезги под напором железных таранов.

– Открывай, хранитель! Последнее предупреждение! – рявкнул чей-то хриплый голос, и Элиан с ужасом узнал в нём начальника городской стражи, капитана Горма.

Кай отреагировал мгновенно. Он схватил Элиана за руку и резко рванул его от двери вглубь зала, за ближайший стеллаж с фолиантами по древней истории.

– Наверх! – прошипел он, и в его глазах горел холодный огонь не человека, а загнанного зверя. – Есть чердак? Узкие окна? Любой выход, кроме этого!

– Есть… слуховое окно на восточном скате… – запинаясь, выдохнул Элиан, его сердце бешено колотилось, в такт ударам в дверь.

В этот момент грохот прекратился. На секунду воцарилась зловещая, звенящая тишина, нарушаемая лишь их собственным прерывистым дыханием. И тогда Элиан услышал это. Не снаружи. Изнутри.

Тишина пришла в библиотеку не через дверь. Она пришла сквозь стены.

Она начиналась как едва заметное изменение в звуковом фоне – привычный, едва уловимый гул древних камней, древесины, пергамента начал затихать, будто кто-то плавно поворачивал регулятор громкости всего сущего. Воздух стал тяжёлым, густым, им стало трудно дышать, не потому что не хватало кислорода, а потому что он терял свою жизненную вибрацию, свою «песню». Свет от высоких окон померк, не от облаков, а словно сама его сущность, его фотонная симфония, гасилась на подлёте.

– Что… что происходит? – прошептал Кай, и в его обычно твёрдом голосе прозвучала трещина неподдельного, животного страха. Он не видел ничего, но чувствовал – кожей, нервами, инстинктами. Он чувствовал приближение конца.

И тогда они появились.

Они не вошли через дверь или окно. Они просто материализовались из сгущающейся тишины, как кляксы на мокром пергаменте реальности. Вначале это были просто размытые пятна в воздухе, области, где свет искажался и гас. Затем они обрели форму – неопределённую, колеблющуюся, лишённую чётких контуров. Они напоминали человеческие тени, отлитые из жидкого дыма и пепла, но в них не было ничего человеческого. У них не было лиц, не было глаз, не было ртов. Лишь намёк на конечности, которые плавно колыхались, будто под водой. Они были беззвучными. Совершенно. От них не исходило ни шепота, ни шороха, ни даже того ощущения движения воздуха, что сопровождает любое живое существо. Они были воплощённой немотой.

Их было трое. Один плыл по центральному проходу между стеллажами, двое других – по флангам. Они двигались медленно, неотвратимо, и там, где они проходили, мир умирал. Книги на полках не сгорали и не рассыпались в пыль – они просто… тускнели. Их переплёты теряли цвет, чернила на страницах выцветали, превращаясь в блёклые серые пятна, а сама бумага становилась ломкой и безжизненной. Деревянные стеллажи серели, как гнилой зуб, их резные украшения стирались, будто стёсанные невидимым рубанком. Сам воздух за ними становился мёртвым, стерильным, лишённым каких-либо запахов.

Элиан смотрел на это, и его разум отказывался верить. Он не просто видел это – он слышал. Вернее, не слышал. Он ощущал, как гаснут звуковые ауры каждого предмета, до которого дотрагивались эти твари. Тихий, мелодичный шелест страниц сменялся абсолютной, бездонной тишиной. Гудение старого дерева обрывалось, как обрывается жизнь. Это было не разрушение. Это было стирание. Удаление информации, сущности, самого факта существования из великой книги бытия. Это была песнь пепла в её чистейшем, самом ужасающем проявлении.

– Проклятие… – выдохнул Кай, и его лицо побелело. Он отступил на шаг, прижимаясь спиной к стеллажу. – Безмолвные… Я слышал рассказы… думал, это байки, чтобы пугать новобранцев…

Один из пепляных теней, плывущий по флангу, заметил их. Он не повернул головы – у него её не было. Но всё его бесформенное существо плавно развернулось в их сторону. Он не ускорился. Он продолжал своё неспешное, неумолимое движение, протягивая вперёд нечто, напоминающее когтистую лапу, сотканную из сгущённой тьмы.

Кай, движимый инстинктом самосохранения, резко выбросил вперёд руку с кинжалом. Сталь, отточенная до бритвенной остроты, просвистела по воздуху и прошла сквозь тень насквозь, не встретив ни малейшего сопротивления. Не было ни всплеска крови, ни крика боли. Кинжал просто вышел с другой стороны, и тень продолжала плыть, будто ничего не произошло. Физическое оружие было против них бесполезно. Они были не из плоти и крови. Они были из не-бытия.

Тень протянула свою лапу-клинок к лицу Кая. Изгнанник замер, парализованный не столько страхом, сколько абсолютной, всепоглощающей безысходностью. Он видел, как кончики его сапог, оказавшиеся на пути тени, посерели и рассыпались в мелкий, беззвучный пепел. То же самое должно было случиться и с ним.

И в этот момент Элиан, до сих пор стоявший в оцепенении, вдруг почувствовал невыносимую боль. Это была не физическая боль. Это была агония его слуха, его дара. Тишина, которую несли эти твари, впивалась в его мозг, как раскалённые иглы. Он упал на колени, вцепившись пальцами в голову, пытаясь вырвать из неё этот всепоглощающий гул не-звука. И в этом отчаянном крике его души, в этом последнем усилии сохранить себя, он инстинктивно сделал то, что делал всегда, когда ему было страшно или одиноко. Он попытался услышать музыку.

Он не просто слушал. Он взывал к ней. Он мысленно пронзил эту давящую тишину, пытаясь найти хоть какой-то отзвук, хоть слабый обрывок великой Песни. Его внутренний слух, отчаянный и обострённый до предела, метнулся к самым сильным, самым живым звукам, что он знал. К звону золотых рук Лиры. К диссонирующей, но яростной мелодии самого Кая. И к тому древнему, чистому аккорду, что хранился в сланцевой плите пророчества.

И случилось нечто.

Пепляная тень, уже почти коснувшаяся лица Кая, вдруг замедлила своё движение. Её бесформенные очертания задрожали, заколебались, будто наткнувшись на невидимую преграду. Воздух вокруг Элиана и Кая сгустился, наполнился едва уловимой вибрацией. Это не было мощным заклинанием или вспышкой света. Это было слабым, но ясным звуком. Единственной, чистой, высокой нотой, которая пробилась сквозь всепоглощающую тишину, как первый луч солнца сквозь грозовую тучу. Это был звук сопротивления. Звук жизни, отказывающейся сдаться.