Элиан Рейнвендар – Песнь сотворения и пепла (страница 5)
Пейзаж вокруг него начал меняться, подчиняясь разрушительному ритму. Небо, сначала просто тёмное, стало сгущаться, превращаясь в плотную, тягучую массу, похожую на жидкий дёготь. Оно медленно сползало вниз, давя на скалы, и те начинали рассыпаться не на камни, а на беззвучную, мелкую пыль. Цвета утекали из мира, как вода из продырявленного сосуда, оставляя после себя лишь оттенки серого – пепельно-серый, цвет гнилого зуба, цвет забытой могилы. Деревья, бывшие всего мгновение назад могучими исполинами, скривились, их ветви ссутулились и осыпались, превращаясь в тот же мелкий, беззвучный прах. Всё, к чему прикасалась эта мелодия, теряло не только форму, но и саму свою суть, свою историю, свою «песню». Оно просто переставало быть.
А потом он увидел Источник. Не Источник Голоса, о котором говорилось в легендах, а нечто обратное ему. На том месте, где, как он знал из свитков, должен был бить фонтан чистой, звучащей магии, зияла чёрная, бездонная воронка. И из неё, как из гнойной раны, изливалась та самая, ужасающая песнь пепла. Она была густой, как смола, и видимой, как туман. Она стелилась по земле, поглощая последние остатки света и звука. И в центре этой воронки, на троне, сложенном из костей забытых богов и спрессованной тишины, сидел Он.
Элиан не видел Его лица. Он видел лишь силуэт, огромный и искажённый, как тень на стне от пляшущего на костре пламени. Но он чувствовал Его. Чувствовал бесконечную, древнюю скорбь, смешанную с леденящей душу решимостью. Это не был злодей из сказок, жаждущий власти. Это было нечто гораздо более страшное – существо, пришедшее к выводу, что единственное спасение от боли бытия – это полное уничтожение самого бытия. И из Его груди, из самого сердца, исходила та самая разрушительная мелодия, дирижирующая распадом вселенной.
– Почему? – снова попытался крикнуть Элиан, но его голос снова затерялся.
И тогда Силуэт повернулся. Не глаза, а две пустоты, более тёмные, чем самая чёрная ночь, уставились на него. И в его разум, минуя уши, врезался не звук, а мысль, холодная и острая, как лезвие бритвы.
В этот момент из-за трона выползли тени. Те самые, о которых шёпотом говорили в городе. Беззвучные, размытые существа, не имеющие формы, лишь намёк на неё. Они скользили к нему, не издавая ни единого звука, и там, где они проходили, мир гас окончательно, превращаясь в плоское, безжизненное полотно. Они протягивали к нему свои бесформенные конечности, и Элиан почувствовал, как его собственная песнь, его собственная жизненная сила, начинает затухать под их прикосновением. Он пытался петь, кричать, звать на помощь, но его горло было сжато ледяной рукой, а из груди не выходило ничего, кроме беззвучного пара.
Он проснулся с тихим, захлёбывающимся стоном.
Он сидел на кровати, весь в холодном поту, дрожа крупной дрожью. Его сердце колотилось где-то в горле, выбивая сумасшедший, панический ритм. Он судорожно глотал воздух, пытаясь убедить себя, что это был всего лишь сон. Но это был не сон. Это было нечто большее. Отголоски той мелодии, того утробного, нисходящего глиссандо, всё ещё звучали у него в ушах, фантомная боль, въевшаяся в самый слух. Он чувствовал во рту привкус пепла, сухой и горький.
Он подбежал к окну и распахнул ставни. Начинался рассвет. Небо на востоке тронулось бледной, болезненной зелёной полоской. Но привычной утренней симфонии не было. Город просыпался в гнетущей, неестественной тишине. Птицы не пели. Скрип колодезного ворота был одиноким и надтреснутым. И сквозь эту звенящую, хрупкую тишину он по-прежнему слышал Её. Тихую, настойчивую, неумолимую. Песнь Пепла. Она шла с запада, но теперь он знал, что она живёт не только там. Она живёт в нём. В его снах. В его самых глубоких страхах.
Это не было предчувствием. Это было знанием. Знанием, пришедшим из самого сердца надвигающейся бури. Его кошмары были не игрой разума. Они были эхом реальности. Эхом конца, который уже наступал, и сновидение было лишь первым рубежом, где он столкнулся с врагом лицом к лицу. Врагом, который не нёс смерть, а несёт небытие. И этот враг знал его имя.
Следующие несколько дней в Эрлине прошли под знаком растущего, немого ужаса. Весть, принесённая гонцом, разнеслась по всему городу и его окрестностям, обрастая самыми невероятными и пугающими подробностями. Говорили, что на западе солнце больше не встаёт, и небо там – сплошная чёрная стена. Шёпотом передавали, что земля в тех краях стала холодной как лёд и ничего на ней не растёт, а те, кто не успел бежать, превратились в безмолвные, бледные статуи, застывшие в последнем мгновении отчаяния. Воздух в Эрлине стал густым от страха. Люди ходили по улицам быстро, озираясь, будто ожидая, что из-за угла в любой момент хлынет та самая, сжирающая звук темнота. Они перестали собираться на площади по вечерам, запирались в домах с наступлением сумерек, и даже днём их смех, если он и раздавался, звучал фальшиво и оборванно.
Элиан почти не спал. Каждая ночь приносила с собой новые кошмары, вариации на тему услышанной им песни пепла. Он видел, как библиотека, его убежище, медленно рассыпается в беззвучную пыль, как свитки с древними мелодиями превращаются в пепел у него в руках. Он просыпался с криком, который застревал в горле, и долго сидел на кровати, прислушиваясь к реальному миру, пытаясь отыскать в нём хоть крупицу живой, нетронутой музыки. Но мир звучал всё тише и тише. Шёпот пустоты становился настойчивее, превращаясь в ровный, давящий гул, который стоял в ушах постоянно, как звон в глубокой шахте.
Именно в один из таких дней, когда серое, низкое небо угрожало дождём, а ветер нёс с запада непривычную, ледяную стужу, в Эрлин тайком проник незнакомец.
Элиан как раз возвращался от городского колодца с двумя тяжёлыми ведрами воды. Он шёл, уткнувшись взглядом в землю, пытаясь не слышать навязчивый гул в собственной голове, и поэтому почти столкнулся с ним в узком переулке между харчевней «Танцующий единорог» и кожевенной мастерской. Незнакомец стоял, прислонившись к стене, его фигура сливалась с тенями, и лишь бледное лицо и руки выхватывались из полумрака. Он был высок и строен, одет в поношенную, когда-то дорогую одежду тёмных тонов – плащ с оторванным капюшоном, кожаную куртку, потертые штаны, заправленные в высокие, испачканные грязью сапоги. Но не одежда выдавала в нём чужого. Всё его существо звучало иначе.
Для слуха Элиана каждый человек имел свою уникальную, звуковую ауру. Одни звучали просто и ясно, как флейта, другие – густо и сложно, как виолончель. Звучание этого человека было похоже на сломанный инструмент. Из него исходила резкая, диссонирующая мелодия, в которой смешались гордость, боль, ярость и глубокая, всепроникающая усталость. Это была музыка, в которой не было покоя, лишь вечное, напряжённое ожидание удара. И сквозь неё, как сквозь треснувшее стекло, пробивался знакомый, ядовитый привкус – лёгкий, едва уловимый отзвук песни пепла. Не такой, как у гонца – не поглощающий всё, а скорее… прилипший, как запах дыма после пожара.
Незнакомец заметил Элиана и мгновенно преобразился. Из расслабленной, усталой позы он перешёл в состояние готовности, подобно дикому зверю, почуявшему опасность. Его правая рука, до этого висевшая вдоль тела, незаметно переместилась к эфесу длинного кинжала, заткнутого за пояс. Взгляд, острый и оценивающий, скользнул по Элиану, сканируя его с ног до головы, выискивая угрозу. В его глазах, цвета старого железа, не было ни страха, ни злобы – лишь холодная, отточенная в течении многих лет осторожность.
– Проходи, парень, – произнёс незнакомец, и его голос был низким, немного хриплым, будто в течении долгого времени не использовавшимся по назначению. – Не загораживай свет.
Элиан, опешив, отступил на шаг, расплескав воду из вёдер.
–Я… я просто…
– Я вижу, что «просто», – парировал незнакомец, не меняя позы. – Иди своей дорогой. И забудь, что видел меня.
В этот момент из-за угла харчевни донёсся громкий, пьяный смех и несколько голосов. Незнакомец мгновенно отреагировал. Он метнулся вперёд, не к Элиану, а мимо него, вглубь переулка, и скрылся в тени глубокой арочной ниши, ведущей в чей-то заброшенный погреб. Его движения были бесшумными, плавными и невероятно быстрыми, движениями человека, для которого скрытность и скорость – вопрос выживания.
Элиан стоял, как вкопанный, всё ещё чувствуя на себе колючий холод того взгляда. Он слышал, как в переулок вывалилась компания подвыпивших лесорубов. Они громко спорили о чём-то своём, их голоса, грубые и простые, резали слух после той напряжённой тишины, что окружала незнакомца.
– Говорю тебе, Молк, это конец! – бубнил один из них, толстый и краснолицый. – Мой шурин из Серебряного Дола пишет – у них там уже неделю колокола не звонят! Молчат, будто их языки повырывали!
– Чушь собачья! – отрезал другой, тощий и веснушчатый. – Колоколам язык кто вырвет? Просто ветра нет, вот и не звонят.
Они прошли мимо, не заметив ни Элиана, ни спрятавшегося незнакомца, и их гомон скоро затих в лабиринте улочек.