Эли Фрей – Мы, дети золотых рудников (страница 36)
Я не до конца понимаю причину такой ненависти, но мне все равно. Мне даже и повода особого не нужно, чтобы кого-то ненавидеть.
А еще я знаю про Водяную Крысу – предателя, которого мы должны ненавидеть сильнее мокриц, ведь раньше он был лучшим другом Архипа, а потом предал его и стал перебежчиком. У него какое-то смешное прозвище. Крот? Суслик? Вспомнил! Бобер.
«Мокрицы» и «фантомы» – два новых слова, которые я выучил в нашей компании.
Разговоры о фантомах я слышу постоянно. Никто никогда их не видел, поэтому сложно объяснить, кто они такие. Кто-то говорил, что на шахтах они самые важные, хозяева. Они редко появляются. Приезжают на больших блестящих машинах. Они живут в охраняемых поселках далеко от Чертоги. Я этому не верю. Шахты – тухлое дело, никто не может зарабатывать с них столько, чтобы жить хорошо. Так что для меня фантомы – это все враки.
Каждый член команды проходит посвящение, я пока не проходил, но Архип сказал, что скоро придумает мне задание. Немного страшно – я ничего не знаю про посвящение и не знаю, справлюсь ли…
Папу привозят домой. Он очень слабый: ходит с трудом, ноги и руки его не слушаются.
Глеб уходит из школы. Все учителя рыдают… Для них это трагедия.
Теперь Глеб – настоящий шахтер. Ему выдали спецодежду, каску, шахтерский жетон и светильник. Печальное зрелище…
У него самая низшая должность, с такой работы начинается карьера любого шахтера. Глеб откатывает вагонетки, ведет учет спуска и подъема породы, очищает вагонетки, смазывает соединительные механизмы, убирает подземные помещения, выполняет много других подсобных работ под землей. Это тяжелый труд, но платят за него очень мало.
Родители и брат говорят, что через год-два я тоже смогу пойти работать на шахту. Помогать семье. Но я не собираюсь. Я лучше что-нибудь украду и продам и куплю на эти деньги хлеб, чем пойду в шахты.
Глеба я вижу дома редко, в основном мы с ним проводим время вместе за всякими делами: когда перестает работать водопровод и нужно идти к колодцу за водой, когда отправляемся в лес, чтобы наколоть дрова для печки – подготовиться к зиме. Еще когда идем в наш универсальный магазин – он одновременно является и продуктовым ларьком, и почтой, и забегаловкой, и даже парикмахерской, – чтобы купить свечи и керосин для ламп. Брат теперь редко разговаривает со мной, все думает о чем-то. Я вижу, как он с каждым днем все больше превращается в старика. Глаза – две перегоревшие лампочки.
Когда мы идем с Глебом по улице, я часто смотрю вверх и разглядываю проплывающих в небе китов. И всегда среди китов-облаков я нахожу чистый участок синего неба, где должен парить кит Глеба. Но теперь этот участок всегда будет чистым. Пустым. А кит Глеба всегда будет плавать глубоко под водой.
Я тайком лезу на соседний участок и срываю с клумбы розу. Девчонки любят цветы – хочу подарить розу Пряничной девочке. Я причесал на голове гнездо, надел белую футболку без единого пятнышка.
Что я ей скажу? Эй, Ханна, помнишь меня? Мы играли в детстве, катались в вагонетке и собирали землянику. Хе! Да она же не поймет меня! Как же быть? Ленточка! Она должна вспомнить меня по розовой ленточке!
Я жду Ханну в переулке за углом ее дома. Сегодня выходной, глаза слепит солнце, в такую хорошую погоду никто не будет сидеть дома целый день. Она должна выйти.
Та к и есть. Вон она. Выходит… В одну из косичек вплетена лента. На Ханне желтое платье. Она яркая, как праздник. Стоит у калитки и смотрит куда-то. Хмурится. Давай, Кит! Твой выход!
Я делаю шаг к ней, и…
– Ханна! Ханна!
Что за черт? Кто-то ее зовет!
Смотрю в другую сторону и вижу мальчишку. Он бежит к ней с целым веником из цветов! Неловко, чуть ли не в нос, сует ей букет. Улыбается так идиотски, что сразу хочется дать ему со всей силы кулаком в нос. Вот же наглец! Опередил меня! Я весь дрожу от злости.
А она принимает его дурацкие цветы. Смеется еще. И под руку берет. Фу-ты, ну-ты! Он выше ее на полголовы. Эх, а я так и не подрос… Они уходят прочь, как взрослая парочка. Важные птички! Попугайчики-неразлучники! Ух, как я зол. Я ведь жду ее, а она…
Эх, я дурак. И все профукал. Пока я тут со злости топчу асфальтовую крошку, какой-то верзила забирает мою сказку. Давай, Кит! Беги к ним! Покажи, что ты лучше! Отшвырни прочь этого здоровяка!
Я делаю шаг им вслед. Сжимаю кулак… Ух, какой же я злой сейчас!
Чувствую под носом что-то теплое. Подношу палец: кровь. Слишком сильно я разнервничался…
– Думаешь, ты ей нужен? Посмотри на себя! Чумной помоечный крысеныш, вот кто ты.
Это шепчет мне сорванная роза.
–
Это шепчут ромашки на соседней лужайке.
– Зачем пришел к ней? Зачем залез в ее сказку? Уходи из нее! Ты обязательно все разрушишь. Сломаешь. Там, где ты, одни беды. Тебе не место здесь!
Это шепчет клумба у лавочки.
Шепот повторяется, как эхо. От этого жуткого шепота разламывается голова.
– Не место! Тебе здесь не место!
Повторяет роза в руке.
– Вы. Ничего. Обо мне. Не знаете!
Я кричу цветам вокруг себя. Раздираю в клочья розу. В разные стороны летят лепестки. Ломаю стебель, царапая руки о колючки. Бросаю под ноги. Я топчу разодранный трупик цветка, а мертвые лепестки все еще шепчут мне:
– Не место. Тебе здесь не место. Не место… Не место…
Я бегу обратно в свой мир.
Перед тем, как перелезть через забор, оглядываюсь назад.
Как поступить? Уйти или остаться? Как будет правильно?
Я делаю выбор.
Смотрю вдаль, туда, где за холмами виднеются верхушки Пряничных домиков.
Эх, девчоночка… Пошла ты не с тем парнем.
Прощаюсь с Пряничным миром. Прощаюсь со сказкой…
Я бегу по узким улицам мимо сараев и бараков, перепрыгиваю вонючие стоки и мусорные кучи. Бегу туда, где мне место. Где меня ждут. Где я нужен.
Я влетаю на баржу тропическим циклоном. Здесь что-то происходит: обычно пацаны сидят расслабленно, а тут все столпились вокруг стола, как будто обсуждают какую-то военную стратегию.
Все оборачиваются ко мне, смотрят и молчат.
– Сегодня стрелка с Заводскими. На СВАЛКЕ. Там и будет твое посвящение.
Вот так коротко Архип сообщает мне о планах нашей команды. Я даже рад этому: злость еще не прошла, и мне не терпится устроить кому-нибудь жарню.
Враги уже ждут нас на свалке. А мы немного опаздываем. Я иду впереди, гордо подняв шест, к которому гвоздями прибита Антуанетта. Крысу я поймал вчера и вчера же ее прибил. Сегодня она немного попахивает, я чувствую легкий запашок разложения. Но, когда мы подходим к свалке, тошнотворная вонь гниющих отходов заглушает все другие запахи.
Мы с Архипом идем рядом, ступаем в ногу; я поднимаю шест с крысой высоко над головой, размахиваю им, как флагштоком, Архип поджигает дымовой факел, и над нами начинает клубиться желтый дым. Остальные наши ребята идут чуть сзади. Мы проходим мимо огромной кучи полных мусорных пакетов, ступаем по пластиковым бутылкам и осколкам стекла.
Я вижу противников, они стоят у горы из ржавых бочек. Заводские не старше наших: на вид им не больше пятнадцати.
Это моя первая схлестка. Но я не боюсь. Не страшит даже то, что мне всего тринадцать. Ведь я не один, внутри меня мои маленькие бесы. Меня переполняют ярость и злоба, и я уже вижу, как втыкаю шест с крысой в чье-то мягкое брюхо.
Увидев нас, Заводские начинают мерзко смеяться, что-то выкрикивать, пританцовывать на месте. Все их действия говорят о том, что им не терпится подраться.
Их человек десять-пятнадцать, столько же, сколько и нас.
Мы встаем в круг. В центр выходят двое: Архип – с нашей стороны, со стороны Заводских – коренастый паренек с обритой налысо головой. Зачинщик и ответчик… Существуют специальные правила, как нужно вести себя во время стрелок. Не знаю, кто их выдумал и кто их вообще соблюдает. Разговор зачинщика с ответчиком – это просто ненужная формальность, ведь через две минуты мы все уже рубимся.
Шум, гам, борьба, удары… Желтое облако над нами похоже на ядерный гриб. Я пытаюсь не упустить из виду Архипа, пробираюсь через разгоряченные тела и иду к нему на помощь. На него напали двое, я отшвыриваю одного в сторону. Им оказывается коренастый лысый мальчишка – очевидно, вожак Заводских.
Некоторое время я не нападаю на него, только уворачиваюсь от его ударов. Моя цель – сбить противника с ног, и я жду удобного момента. Он пару раз задевает мне по уху, сильно бьет в шею, но я не чувствую боли.
Я не выпускаю из рук шест, использую его как щит.
Наконец наступает подходящий момент, и я, держа шест перед собой, бросаюсь противнику под ноги. С высоты своего роста он падает на землю, а я, издав победный клич, кидаюсь на него сверху. Он бы свалил меня одним точным ударом кулака в челюсть, но я не даю ему такой возможности и, наклонившись, вцепляюсь зубами ему в ухо.
Сразу же чувствую, как рот наполняется теплой кровью. Не моей кровью.
В эту минуту я думаю о своих родителях и о старшем брате. Я никогда не был образцовым сыном. Таким всегда был Глеб, и я не смог бы им стать, как бы ни старался.
Я – позор семьи.
Прости, мама. Я все равно всю жизнь был для тебя плохим сыном. Если не сделаю этого, я не стану для тебя лучше, как бы ни хотел. Это ничего не изменит. Абсолютно ничего.
Лысый пацан кричит пронзительно, как девчонка, а я продолжаю стискивать зубы.