Эли Фрей – Мы, дети золотых рудников (страница 33)
Я направляюсь к своей любимой задней парте. Кто-то за ней уже сидит, но как только я кидаю на парту свой рюкзак, соседа сдувает ветром. Ну что за бздуй!
Мои мысли вновь возвращаются к Архипу. Сегодня что-то произошло. Архип меня заметил… Но что же будет дальше?
Я глубоко задумываюсь, но Мишаня вытаскивает меня на поверхность.
– Брыков!
– Ась?
– Иди к доске!
– Ну, Мишаня! – возмущаюсь я. – Почему сегодня? У меня же сегодня такие нервы, стресс.
– Ну, так отвлечешься от своих мрачных дум, у доски хоть развлечешься.
Я нехотя плетусь к доске. По пути со злости со всего маху ударяю кулаком по одной из парт. Сидящие за ней девчонки взвизгивают и подпрыгивают.
– Давай успокаивайся, – говорит Мишаня. – Хватит с нас твоих выкрутасов… Итак, покажи нам на карте нашу страну.
– Эге-гей… – протягиваю я, поворачиваясь к висящей на доске карте и чешу затылок. – Наша страна, это у нас где-то… Здесь! – Тычу пальцем куда-то не глядя. И прибавляю: – Эй, Мишаня, где указка? Это неэстетично, показывать пальцем.
– Ничего страшного. Зато мы с ребятами, не дав тебе в руки столь опасный предмет, как указка, будем уверены, что доживем до конца урока целые и неизбитые.
Усмехаюсь и снова тычу в карту пальцем.
– Брыков, мимо! Наша страна не там.
Указываю куда-то еще.
– Теплее. Так, опять холодно. Стыдно, Брыков, в седьмом классе не знать, где находится твоя родина. Опять мимо. Так, а это уже близко. Тьфу ты, снова мимо!.. Так, ладно, оставим в покое бедную родину. Какую страну можешь показать?
Я задумчиво смотрю на карту. Вижу круглую область, на севере граничащую с Северным и Балтийским морями. Мир Пряничной девочки. Она часто показывала мне на карте свою страну и рассказывала о доме.
– Германия, – указываю я, – а здесь – город Франкфурт-на-Майне.
– Ничего себе! Брыков, в точку! Попал с первого раза. Что нам можешь сказать про Германию и этот город?
Я делаю паузу для того, чтобы набрать воздух в легкие… И рассказываю про Франкфурт так, как будто там родился и вырос. Рассказываю про рождественские ярмарки, про самую крупную в Европе транспортную магистраль, про небоскребы высотой больше двухсот метров, про Ботанический сад, про соборы и церкви, про торговую улицу Цайль и площадь Ремер, про набережную музеев, франкфуртские сосиски и марципановое печенье, про портовую часть района Норденд пригорода Оффенбах, где у реки среди морских контейнеров и топливных баков находится неприметный жилой дом, в котором живет самая красивая девочка в мире.
Наверное, первый раз в жизни я вызвал в классе тишину, а не поднял шум и беспорядок. И, кажется, это первая в моей жизни пятерка.
В общем, география проходит довольно спокойно, необычно и нестандартно.
За урок я хорошо отдохнул и восстановил энергетический запас, и в кабинет математики я влетаю с новыми силами, к большому неудовольствию нашей математички Емельяновой.
Весь урок я строю ей страшные рожи, закатываю глаза, пускаю слюни и по-звериному то рычу, то вою, то пытаюсь укусить соседа по парте.
Емельянова пару раз крестится, один раз быстренько крестит меня, так, чтобы никто не заметил.
Ночью я не могу заснуть и снова думаю о дневном эпизоде с Архипом. Что будет дальше? Неужели его одобряющий жест – поднятый вверх большой палец – что-то означает? Может быть, он возьмет меня к себе в команду? Раньше я не думал, что у меня когда-то появится такая возможность, и даже не мечтал, что когда-нибудь смогу быть в одной компании с таким крутым парнем, как Архип…
«Тебя еще никто никуда не берет. Все это лишь пустые мечты. Зачем ты им нужен? Семиклашка, который даже до девчачьего турника дотянуться не может…»
Разговором с самим собой я пытаюсь спустить себя с небес.
Когда-нибудь я вырасту и стану большим. И тогда Архип возьмет меня в команду. Я мечтаю стать большим.
Проходят дни, я наблюдаю за Архипом, но он больше не обращает на меня внимания, не подает никаких знаков. Ни одного кивка. Ни одного взгляда.
Через некоторое время я перестаю думать о его команде.
Все пространство в голове занимают мысли о несчастье, которое происходит в моей семье.
Папу разбивает паралич.
Ставят диагноз: неврит, острое воспаление и поражение нервов в бедренных и плечевых суставах.
Онемение. Нарушение двигательных функций. Снижение рефлексов. Слабость. Атрофия мышц.
Папа с трудом может ходить, не слушаются ноги. Он не может управлять большим пальцем руки. Не может взять в руку стакан или бутылку.
Другая напасть – тяжелая пневмония, главным признаком которой и был папин затяжной кашель с кровью.
Интоксикация, длительное переохлаждение, инфекция…
Все это привело к тому, что папа теперь привязан к койке.
Такие тяжелые болезни не лечат в Чертоге, и папу увозят в больницу в Город за двести километров от нас.
Прогноз хороший, папу могут вылечить полностью. Но лечение потребует очень много времени. Может уйти два или даже три года.
Но теперь у нашей семьи большие проблемы. Где взять деньги? На дорогу, лекарства, которые улучшают циркуляцию крови, на противовирусные препараты, стимуляторы, антибиотики, на лечебный массаж и физиотерапию…
Все это мы обсуждаем одним тоскливым промозглым вечером. Втроем. Мама задумчиво перебирает счета, трясущейся рукой записывает суммы сбережений и трат.
Плечи ее трясутся: мама плачет. Наверное, суммы не сходятся так, как надо…
Глеб выглядит полностью растерянным, ему сейчас как будто не шестнадцать лет, а шесть. Я никогда не видел его таким подавленным и жалким.
А я? А что – я? Я просто грызу плинтус.
Я знаю, что все сейчас зависит от Глеба. И мне его очень жаль.
Он так хочет уехать из Чертоги. Постоянно повторяет длинные и красивые фразы: стремление к совершенствованию, познание возможностей… Для Глеба действительно не существует пределов. Он из тех людей, которые даже не видят кончиков своих крыльев. Из тех, кто могут взлететь очень высоко. Выкарабкаться из болота. И лететь… Улететь отсюда, как говорит Глеб, в поисках новых горизонтов… Он может стать художником, архитектором, юристом, бухгалтером, врачом… Он действительно может стать кем угодно, кем только захочет. Нужна лишь небольшая опора. Поддержка родителей… А ее-то он и лишился.
И сейчас все рушится. Крылья подрезаны, птица окольцована.
Он больше не свободен.
И я, и он теперь ясно видим всю нашу жизнь наперед, весь путь от сегодняшних дней и до самого конца: этот путь лежит вдоль узкоколейной железной дороги. Его отмечают темнота и грохот ржавых вагонеток.
Я оставляю плинтус и, принимаясь за дверной косяк, вижу, как меняется лицо Глеба. В данную минуту, когда я нагрыз на пол уже небольшую кучку древесной стружки, брат принимает тяжелое решение. Решение, которое поменяет всю его жизнь.
Он подходит к маме и кладет руку ей на плечо:
– Я помогу нам, мам. Я… Я брошу школу и пойду работать на шахту. Мне уже шестнадцать, меня возьмут. Я сильный – по физкультуре всегда был самым первым в классе, я смогу… Я справлюсь и смогу нам помочь, правда.
Мама наплакала уже целое море. Она так хочет, чтобы ее старший сын смог чего-то достичь… Но сейчас она понимает: это – единственный способ спасти семью. Родители всегда любили Глеба больше, чем меня. Я их не виню. Это естественно – любить того, кто отвечает любовью на любовь. Кто отзывчив. Думает о будущем. О семье.
А я… А я… А я не человек. Я – черная дыра, которая засасывает в себя все, не давая ничего взамен.
С косяка я перехожу на дверь. Ненадолго наступает тишина.
Хрум-хрум-хрум…
Дверь в некоторых местах становится уже на пару сантиметров.
Мама и брат смотрят на меня. Хмурятся. Укоряют взглядом. Их глаза говорят мне: «В семье несчастье, а ты и это не воспринимаешь всерьез».
– Скоро Никита тоже сможет пойти работать. Немного подрастет и окрепнет… Сейчас мы сможем взять кредит на папино лечение, а потом все вместе его выплатим.
Этими словами Глеб пытается подбодрить маму.
Та лишь виновато опускает руки.
Я чувствую ее отчаяние – не такого будущего желает мать для своих детей, но другого выхода нет.
Семья расходится. Мама идет в ванную, Глеб – на кухню. А я еще некоторое время в раздумьях подгрызаю дверь. Они думают, я ничего не понимаю. Маленький злобный бес, семейное проклятье, вот кто я для них. Как же они ошибаются…