Эли Фрей – Мой лучший враг (страница 6)

Бабушка страшно ругалась на нас за развешенные панталоны, но из них получался чертовски клевый флаг! Огромные, желтые, они эпично развевались на ветру и были гордостью нашего корабля.

Дома мы играли в «рыбу» – ловили на самодельные удочки всякие вещи и клали их в тазики: кто наловит больше, тот и выиграл. Еще мы часто раскидывали прямо в огороде палатку, таскали туда еду, подушки и фонарики. Ходили в гости к Стасу и играли в приставку, а потом на улице рисовали на дороге всякие маршруты из игры и бегали по ним, придумывая свои приключения.

Стас обожал «Мортал Комбат», а вот мне не очень нравились игры, где надо драться. Но раз Стас ее любил, мне тоже приходилось. Он всегда был Саб-Зиро; я могла играть за Мелену или Китану, но девчачьи роли я терпеть не могла. И я стала Скорпионом. В играх я обожала драматические истории героев, любила выдумывать костюмы и оружие по мотивам. Из собачьей цепи и металлической пластинки я даже сделала себе кунай, как у героя.

Скорпион и Саб-Зиро. Огонь и холод. Змея и лед.

Еще мы играли в сказки и приключения, например в Робин Гуда. Логично было предположить, что в этой игре Стас станет Робин Гудом, а я девицей Мариан, но я упорно отказывалась от женских ролей. Мы даже подрались с ним тогда в первый раз, и я победила, став Робин Гудом, а Стасу досталась роль Большого Джона. Умка была нашей принцессой. Я склеила из бумаги корону и водрузила на голову крольчихи. Деревянная площадка на дереве была замком Ноттингем. Туда мы помещали мешочки с мелочью. Мы грабили Ноттингем и раздавали мешочки ближним кустам – домам бедняков. Специально для этой игры я сшила себе зеленую шляпку. Стас тоже хотел такую, но я сказала, что это отличительный знак Робин Гуда. Стас здорово обиделся.

Мы любили забираться куда-нибудь высоко – облазили и все деревья в округе, и даже сломанный грузовик, который стоял у дома наших соседей, по-моему, с самого моего рождения. Мы прыгали по гаражам соседей слева и по груде бетонных блоков соседей справа. Мы часто падали, разбивали коленки и локти. Стас переносил боль хуже меня, даже плакал, но я никогда не смеялась над ним. Если он падал и ушибался, я садилась перед ним, срывала подорожник, пела песенку про котенка и паровозик, заставляла Стаса подпевать мне, чтобы отвлечь от боли, и лепила лист подорожника на ранку.

Стас успокаивался, смотрел на залепленную листом ранку и удивлялся:

– Совсем не щиплет!

– Ну так это же я тебя отремонтировала! У меня не будет щипать! – гордо улыбалась я.

Мы часто уходили ко мне, подолгу лежали на крыше терраски и смотрели в небо. Однажды днем, когда мы наблюдали за пролетающими облаками, я спросила Стаса:

– О чем ты думаешь?

– О том, что вон то облако похоже на огромного муравья. Видишь?

– Нет, ничего не вижу!

– А вон то, рядом, на паука с мордой обезьяны.

– Хм. Скорее на какую-то палку.

– И они как бы дерутся. У них злые лица. Интересно, если они на самом деле будут драться, кто победит?

– Не знаю.

– Нет, ну ты как думаешь?

– Не знаю, мне как-то странно об этом думать.

– Мне кажется, муравей.

– Почему?

– Просто мне так кажется.

Я не видела в облаках ни муравья, ни обезьяноподобного паука. У меня не получалось представить, что облако может быть на кого-то или что-то похоже. А Стас видел в них столько всего: драконов, динозавров, горилл и годзилл…

Ясными вечерами мы искали в небе созвездия. Я учила Стаса быстро находить Стрельца – его зодиакальный знак. Мы болтали и ели конфетки с разными фруктовыми вкусами, которые покупали в палатке у дома. За фиолетовый кругляшок со вкусом винограда мы вели нешуточные бои, но иногда все-таки Стас, видя, что осталась только одна виноградная конфетка, по-джентльменски уступал ее мне.

Когда становилось совсем холодно, мы забирались в дом и играли с Умкой. Стас очень любил мою крольчиху, всегда приходил в гости с чем-нибудь вкусненьким для нее. Он сам открывал дверцу и доставал Умку. Обычно она не любила чужих, начинала странно фыркать и чихать, но Стасу доверяла. Он доставал из кармана яблоко или морковку, откусывал кусочки и протягивал Умке. Та тянула к угощению свою смешную мордочку, обнюхивала, потом начинала есть, а мы гладили ее по серой шерстке.

Однажды мы сели за стол порисовать – это было еще одно наше любимое занятие. Я достала бумагу и фломастеры, а затем хитро посмотрела на Стаса.

– Ты чего? – нахмурился он.

Ох и не любил он этот мой взгляд! Ворчал, что, раз я так на него смотрю, у меня есть какая-то тайна, а он чувствует себя дурачком, которому эта тайна неизвестна.

Я улыбнулась, закрыв губы ладошкой, сжала кулачок и убрала в карман кофты.

– Я брошу улыбку тебе в окошко, когда тебе будет пора уходить. Чтобы ты не скучал по дороге. Поймаешь?

Он кивнул.

– А что ты кинешь мне взамен?

– Поцелуй? – растерянно предложил Стас.

– Фу, девчачьи нежности. Не подойдет. Думай.

Он захихикал в кулачок. И также убрал в карман.

– Я брошу тебе смех!

Это мне понравилось. Стас спросил:

– Что мы будем рисовать?

Я задумалась.

– Я нарисую тебе улыбку, а ты мне – смех!

– Нечестно! – возмутился Стас. – Улыбку рисовать гораздо проще. Как я нарисую смех?

– А я нарисую не такую улыбку. Я нарисую сложную.

– Ну ладно…

Мы принялись за дело. Я нарисовала водопад из множества капелек, а в каждой капельке – улыбающееся лицо. Стас первым протянул мне свой рисунок. Он нарисовал рот, из которого вылетают маленькие птички, крендельки и сахарная вата, карамельки, котята, облака, радуга и разноцветные бабочки. Художник из него был так себе: глядя на рисунок, можно было подумать, что невидимому человеку плохо, и его рвет всякими милыми вещами. Но рисунок мне очень понравился. Я протянула ему свой.

– Это водопад, – недовольно сказал Стас, – где же тут улыбка?

– А ты смотри внимательно! – велела я.

Он увидел лица в капельках и пришел в восторг:

– Ого! Улыбки! Очень круто, спасибо!

Мы обменялись рисунками. Время было уже позднее, и Стасу пора было домой.

– Не забудь, – сказала я на пороге и постучала по карману, – поймать мою улыбку!

– А ты поймай мой смех! – Стас постучал по своему карману.

Я побежала на второй этаж. Одну его половину занимала моя комната, вторую – чердак. Я пробралась через старую мебель, кастрюли и цветочные горшки; еле-еле открыла окно и вдохнула вкусный вечерний воздух. Стас встал прямо под фонарь, чтобы я видела его.

– Я здесь! – крикнул он.

Я сунула руку в карман и вытащила кулачок.

– Ты готов?

– Готов! Ловлю!

И я бросила ему невидимую улыбку. Он ловко «поймал» ее рукой и налепил себе на рот. Улыбнулся широко-широко.

– Теперь лови мой смех!

Он бросил мне «смех».

Я поймала его, открыла рот, бросила смех туда, как следует разжевала и проглотила. Потом засмеялась и помахала Стасу:

– До завтра!

– До завтра! – улыбнулся он и пошел вдоль улицы.

В своей комнате я нашла на подушке записку. Я сразу узнала почерк Стаса. Большие корявые буквы заваливались влево, а не вправо, как у всех.

В ОКОШКО – УЛЫБКУ, А ИЗ ОКОШКА – СМЕХ!

Я улыбнулась. Когда он успел написать ее?