Эли Фрей – Дурные дороги (страница 41)
– Я о нас.
– В смысле? ― Тошка нахмурился.
Он что, издевается?
– То, что я наговорила тебе разной фигни.
Он посмотрел на меня с притворным удивлением ― настоящий актер!
– Какой фигни? Не помню. Мы особо и не болтали, так, чтобы долго.
– Да блин, когда был фейерверк.
Тошка хмыкнул.
– Сова, совсем ку-ку? Ты отгубилась пегед фейегвегком, тебя на диване уложили.
Я растерянно посмотрела на друга.
– Прикалываешься? Я все подряд сносила, и ты увел меня на нос, а там…
– Ну, Сова, ты даешь. Напилась до белочки! Не было ничего такого. Ты пгодгыхла на диване все на свете.
– Блин, Юрец может подтвердить…
– Не знаю, Сова, подтвегждать-то нечего. Допилась до белочки и словила глюки. Пойду еще бутербгодик намучу. Тебе сделать?
Я растерянно кивнула. Друг ушел за едой.
Тотошка говорил так уверенно, что я на какое-то время даже поверила ему и засомневалась. Вдруг правда мне все привиделось? Но нет. Это Тошка решил скрыть правду. Не хотел возвращаться к тому разговору.
Все остальное время Тошка вел себя как обычно. Делал вид, что между нами ничего не произошло, хотя мне хотелось, чтобы он проявил твердость. Показал, что обижен или рассержен. Не разговаривал бы со мной или, наоборот, ругался. Но ничего такого он не сделал. Я чувствовала вину за все, что наговорила. И что на меня нашло? Это все алкоголь, он может вывернуть сознание наизнанку, исказить и мысли, и чувства. Трезвая я бы не сказала другу ничего подобного. Но я тоже стала делать вид, что ничего не произошло.
Домой мы вернулись под вечер, захватив с собой еду и пару чужих телефонов.
Глава 19
Спустя неделю от выручки за «телефонный улов» опять остались жалкие монетки, и за это время не было ни одного крупного дела. Нам еле-еле хватало на бензин и дешевые продукты. Мы клянчили на рынке овощи и фрукты, потерявшие товарный вид, и вчерашнюю еду у поваров в столовых.
В мясной лавке нам отдали лежалую свинину с душком. Мы сделали шашлыки, Юрец снял их с шампуров в котелок и принес к столу, бодро выкрикивая:
– Сальмонелла, Стафилококк! Кому? Хватай, пока горяченькое! Разбирай, налетай! Яйца гельминтов, листерии, ленточные черви… Все свеженькое, с пылу с жару!
Юрец накаркал: все, кроме Ани, которая ела жареные кабачки и кукурузу и не притрагивалась к мясу, дружно отравились.
Мы отошли спустя три дня. Разделили последнюю еду. Каждому разложили на кусок хлеба по маленькой шпротине.
– Нужно уезжать с юга, ― грустно сказал Юрец, разглядывая этот скудный обед. ― Тут почти нет педофилов. А те, что есть, ― нищеброды. Нам нужна рыба побогаче. На север нужно ехать, в крупные города.
Все мы подняли головы и посмотрели на волны. Это был удар. Я не готова расстаться с морем! Слишком больно! Но я понимала, что другого выхода не оставалось.
Перед отъездом девчонки, восстановив силы, все-таки опять вышли «на дело», меня к этой работе по-прежнему не допускали. Вылазка оказалась довольно прибыльной, на какое-то время выручки должно было хватить.
На следующий день утром, собрав и загрузив вещи, мы сели в автобус. Все молчали, было грустно и пусто, будто с нами ехал кто-то еще, а теперь его нет. Мы сделали остановку в Джубге и припарковались на кармане на трассе. Разошлись по кустам по маленьким делам.
– Если кто-нибудь хочет попрощаться с морем, то самое время, потому что сейчас мы свернем на Краснодар, ― сказала Ника.
Это жестоко. Почему так быстро?.. Я очень не хотела уезжать.
Мы с Тошкой вышли на дикий пляж. Я трогала воду руками, в глазах у меня стояли слезы. Я впервые в жизни увидела море ― и уже должна попрощаться с ним? Я не готова! Море будто стало мне родным человеком, которого я больше никогда не увижу.
– Мы вегнемся, Сова, ― сказал Тошка. ― Обещаю.
За полночь мы приехали в Краснодар. Игорь договорился с кем-то из знакомых, чтобы нас пустили переночевать. Но хозяева собирались вернуться только под утро, до этого времени нужно было где-то ждать. Припарковавшись между пятиэтажкой и кладбищем, мы надели теплые вещи, взяли гитару и направились в круглосуточный магазин, где купили несколько бутылок вина и пирожки.
Яркая луна и фонари у дома хорошо освещали старое кладбище. Мы проходили мимо полуразрушенных гранитных плит, заросших мхом и сорняками. На плитах были выбиты даты ― позапрошлый век. Кроме шелеста листьев, ничего не нарушало тишину. Усевшись на плоский могильный камень, мы достали припасы.
В атмосфере готической романтики мы запивали кислым вином пирожки с мясом и капустой. Пахло сыростью. Могильные плиты в лунном свете отливали серебром. Так и казалось, что сейчас наружу вылезут отвратительные лапы с крючковатыми пальцами и когтями, разворошат землю, а потом появятся и зомбаки. Но я не боялась. Мне с детства нравились кладбища. Я чувствовала тут уют и спокойствие.
После пары бутылок вина и какой-то глупой шутки Юрца о покойниках я подумала о том, что сейчас подходящий момент задать ребятам некоторые вопросы.
– Мы с вами уже месяц, ― сказала я. ― Может, нам пора что-то о вас узнать?
Возникла неловкая пауза.
– Что, например? ― осторожно спросила Ника. ― Вроде вы и так все о нас знаете. Мы показали вам, как зарабатываем.
– Я о другом. Расскажите… как вы жили раньше? Ведь у вас были семьи, дома. Что произошло? Что-то же должно было. Люди просто так не пускаются в бега.
Некоторое время стояла напряженная тишина. Я понимала, что зря лезу. К чему бередить старые раны ребят? Ведь это очевидно, что у каждого позади беда. Ни с того ни с сего люди не начинают новую жизнь.
– Это тяжело… ― сказала Ника. ― Вообще, я только сейчас, после твоего вопроса, поняла, что не вспоминала о прошлом уже очень долго. Может, даже со дня, как мы с Игорем и Аней уехали. На нас сразу обрушилась бешеная куча проблем, мы думали о препятствиях на пути, о том, как заработать… и как-то прошлое поблекло. Я уже забыла, что послужило толчком. Такое ощущение, будто вся моя жизнь и была сплошным путешествием, бесконечной дорогой без начала. Но оно точно было. Просто я забыла.
Ника замолчала. Пауза затянулась. Я сказала:
– Можешь не рассказывать, если тяжело. Я спросила не подумав. Извини.
Ника хмыкнула.
– Ты имеешь право знать. А обстановка располагает к мрачным воспоминаниям.
И, сделав глоток вина, Ника посмотрела вдаль, на серебристые памятники. Вскоре она начала свой рассказ:
– Мое детство не было счастливым. Не думаю, что можно жить счастливо, когда твоя мать ― наркоманка. У нее постоянно сменялись мужчины. Последним был Толик, тот еще козел. Они расписались, и он стал мне отчимом. А потом мама умерла. Мне тогда было лет восемь. Он не ушел, с чего бы? Мамина квартира отошла ему, а в этой квартире жила маленькая девочка, которая теперь была в его власти. Стала его вещью, игрушкой… Все это дерьмо продолжалось лет до десяти, потом игрушка ему надоела. Я думаю, он переключился на кого-то еще во дворе, на кого-то помладше. Ему нравились совсем мелкие дети. В восемь лет я ничего не понимала. Я думала, что это какая-то игра, гадкая, но всего лишь игра. Я все поняла только лет в двенадцать и не знала, что делать с этим грузом. Помню то ощущение ужаса… Постоянное. Я много думала. Почему со мной? За что? Я обращалась к богу, но он не отвечал мне. Тогда я поняла, что он просто… не видит меня. Мне хотелось кричать и бежать от людей. В тот момент я решила, что должна жить сама, быть независимой. Мне не нужны ни родители, ни бог, ни законы. Я построю жизнь по-своему. Я знала, что это огромная ответственность. Гораздо проще подчиняться. Чтобы родители говорили тебе, как надо жить, законы ― как не надо, телевизор ― к чему стремиться.
Ника прервалась на глоток вина. Я задумалась. Вот почему она такая, так ненавидит мужиков, охочих до малолеток, ― будто насилие ей знакомо. Так и оказалось.
– Потом отчим стал много пить. У него начались проблемы с работой, он всегда был злой как черт. Мне было лет тринадцать, когда этот пьяный козел зачем-то полез на балкон вешать белье и выпал из окна. Тогда что-то щелкнуло у меня в голове, и я поняла, что так больше не могу. Это необъяснимо, но я осознала, что принадлежу только себе. Я попала в детский дом. Мне там не нравилось, я постоянно сбегала, но мусора меня ловили. Знаете, что делают с такими детьми? Их отправляют в психушку на лечение: продержат месяц, обколют всем, чем можно, чтобы сделать поовощнее, и сдают обратно в интернат. Я попадала в дурку раз восемь, последний ― в семнадцать. И там я встретила Игоря. Он лежал в соседней палате. Он рассказал мне о себе, и мы вместе решили сбежать.
Ника замолчала и кивнула Игорю.
– Давай. Расскажи свою историю. Нам полезно вспомнить, кем мы были когда-то. Нельзя это забывать.
– В детстве я был капризным и избалованным, ― начал Игорь. ― Богатые родители, единственный ребенок в семье, любые игрушки, любые развлечения. Но сказка длилась не так долго, как мне хотелось бы. Авария, смерть мамы. Новая жена отца. Мне четырнадцать, и вот уже другая сказка, в традициях Шарль Перро, со злобной мачехой и всеми вытекающими. Аня ― ее дочь от первого брака. Мы жили все вместе в доме моих родителей. Мачеха оказалась холодной расчетливой стервой. Несколько лет прошли как в кошмарном сне. Тяжелая болезнь отца, его похороны… За это время я сильно сдал. Связался с местной бандой, мог несколько дней где-то шляться. Погромы, драки, воровство. Приходил избитый. Дома ― скандалы, я орал на мачеху, когда она пыталась что-то вякнуть по поводу моего образа жизни. А дальше вылезла вся ее натура. Она отвалила кому-то бабла, и меня закрыли в дурке с каким-то липовым диагнозом. Теперь она вместе с любимой дочуркой могла жить в огромном доме и тратить родительские денежки. А накопления у отца были не маленькие. И все деньги, и отцовская фирма перешли ей. Мы с Никой все спланировали: и побег, и то, как будем жить дальше, и месть мачехе. Сбежать в таких условиях тяжело. В дурке на дверях не было ручек, ― персонал носил съемные в карманах, чтобы никто из пациентов не мог выйти. На окнах решетки. В туалет под конвоем, в душ тоже. Но я сдружился с одним молодым санитаром. Пообещал ему денег. Ко мне не пускали посетителей, отняли телефон, но я нашел способ связаться с Аней. Она передала деньги санитару. Тот вывел нас с Никой на рассвете. Мы пошли к моему дому, дождались, пока мачеха свалит на работу. Аня впустила нас. Дальше уже не моя история. Давай, Анют, продолжай.