Эли Фрей – Дурные дороги (страница 40)

Я вернулась на палубу, напала на коктейли, пила их один за другим. «Дайкири» сменился «Мохито», «Мохито» ― «Космополитеном», «Космополитен» ― еще одной «Зеленой феей»… Все дальнейшее осталось в памяти отдельными вспышками.

Я танцевала на барной стойке, вертя в руках веревку с привязанным на конце горящим шаром, и показывала фаер-шоу. Мне все аплодировали. Правда, потом я ударила шаром себя, подожгла одежду и упала. Кто-то вылил на меня коктейль, но стало только хуже, огонь перешел с подола безрукавки выше. В панике я помчалась к борту и прыгнула в воду. После того как я выбралась на палубу, мне в руки не давали ничего страшнее воздушного шарика.

Вспышка. Провал.

Мы с Юрцом сидели на диване и целовались. Тошка наблюдал за нами, качая головой. Он всегда топтался где-то рядом, но только грустно смотрел и ничего не делал, чем жутко бесил.

Опять вспышка. Провал.

Я снова пошла танцевать. Потеряв равновесие, чуть не сшибла столик. Несколько бокалов упали и разбились. Тошка подхватил меня и увел подальше от толпы.

– Я хочу еще выпить! Я хочу на танцпол! Хочу нырять! ― кричала я и пыталась вырваться. Чуть не упала, но Тошка удержал меня. Я схватила с другого стола чей-то коктейль, но друг отнял его у меня и поставил обратно.

– Кажется, тебе хватит, Сова. Пойдем посидим.

Он повел меня по ступенькам к носу.

– Не хочу я сидеть! Я хочу танцевать! И не держи меня, мне противно! ― Я вырывалась.

– Не пущу, ты опять упадешь или газобьешь что-нибудь.

– Ну и что? Тебе-то какое дело? Отстань от меня, свали.

– Пойдем на нос.

– Никуда с тобой не пойду.

– Пойдем, пгошу.

– Куда ты меня ведешь? Хочешь трахнуть, да? Пока я пьяная? ― выкрикнула я ему в лицо.

Он на секунду отстранился, посмотрел с горькой обидой.

– Ты дуга, Сова, ― спокойно сказал он и продолжил тащить меня к носу.

Я знала, что обижаю его, но не замолчала. Волной накатила вдруг неконтролируемая злость. Какое право Тотошка имеет решать что-то за меня? Он всего лишь бесхребетный неудачник. В нашей команде я главная! Сейчас я ему все выскажу, все, что так долго копилось…

– Каково черта ты лезешь указывать? Ты же просто кусок ничтожества без собственного мнения. С чего вдруг у тебя прорезался голос, а? Ходишь за мной хвостом, делаешь то, что я хочу. Я приказываю ― ты делаешь. Как преданный песик, который выполняет команды хозяйки, радостно виляя хвостом. Влюбленно смотрит в глаза и ждет подачки, долбаных ответных чувств, которых никогда не будет. Вот ты кто. Жалкий песик. Я никогда не смогу тебя полюбить как парня. В тебе нет ничего, что может меня привлечь. Каково любить того, кто никогда тебя не полюбит? А? Ты знаешь это.

Какое-то время Тошка молча, отстраненно на меня смотрел. Его лицо окаменело, он будто закрылся от меня и моих злых слов. Наконец ответил ― глухо, без эмоций:

– Говоги, Даша. ― Он беззащитно развел руки в стороны. ― Говоги что хочешь. Называй меня как хочешь. Ну, скажи еще что-нибудь. Если это делает тебя хоть чуточку счастливей, Сова, то говоги. Я выслушаю все. И если со мной ты будешь хотя бы на каплю не такой одинокой, как без меня, я останусь. Останусь с тобой, хоть ты и долбаная стегва.

Вдруг раздался свист. С палубы запустили фейерверк. В черном небе, осветив все вокруг, распустились пестрые цветы; вокруг раздались гул и радостные крики гостей. Тошка смотрел на меня не отрываясь ― серьезно и напряженно. Он ждал, что я отвечу. Но к горлу подступила тошнота, я свесилась за борт, и меня просто вырвало.

Вспышка. Провал.

Сидя на носу, я пила воду с лимонным соком, Тошка накинул мне на плечи плед. Чувствовала я себя еще неважно, но внезапный приступ злой обиды кончился. Голова была довольно ясная и трезвая. К нам подошел Юрец.

– Антон, можно поговорить с Дашкой?

Тошка молча кивнул и ушел. Юрец сел рядом.

– Сколько на вас смотрю, не могу понять, что между вами происходит. Ты утверждала, что вы друзья… Но сегодня, когда он видел, как мы с тобой… у него были такие глаза, что мне стало стыдно. Между всеми нами свободные отношения, и я думал, что вы такие же. Но по его взгляду я все понял. В общем… я извинился перед ним.

– Ну и зря. Ты не должен был извиняться, я делаю, что хочу.

Я опять разозлилась. Чего он лезет не в свое дело? Еще и извиняется, как будто мы с Тошкой повенчаны, и я перед Богом поклялась быть ему верной. Я свободная! И имею право делать то, что хочу!

– Ты ему не безразлична. Более того, ты ― самый важный для него человек, Даш.

– Мне все равно. Я ничего ему не должна. Мы не пара, наш разовый поцелуй и разовый секс для меня ничего не значат.

– Может, для тебя нет, но для него да. Открой глаза, Даш. Ты эгоистка. Тебя будто не волнуют чужие чувства.

Я помолчала. Он прав: чужие чувства меня не волнуют, даже Тошкины. Я же не виновата, что у него есть какие-то там чувства.

– Что я могу сделать?

– Хотя бы проявить уважение.

– Я никогда его не полюблю. Мне плевать, что он делает и с кем. И я хочу, чтобы ему так же было плевать на мою личную жизнь. Мы просто друзья. Хочу, чтобы так и дальше было.

Юрец вздохнул, разочарованный моим ответом.

– Ты привыкла, что он всегда возле тебя. А что, если однажды он исчезнет, ребенок? Что тогда? Я скажу тебе что. Ты пожалеешь, что не ценила его.

– Куда он денется? ― фыркнула я. ― Он всегда будет рядом. Никуда не сбежит.

Я пыталась говорить беззаботно, но все же голос дрогнул. Юрец покачал головой.

– Знаешь, жить можно двумя путями. Выберешь первый ― и твоя жизнь станет тлеющей лучиной, будет гореть медленно, но тускло. Выберешь второй ― и жизнь будет похожа на бенгальский огонь: ярко вспыхнет и так же быстро угаснет. Вы присоединились к нам, значит, выбрали второй путь. Я хочу, чтобы ты это поняла. Вам нужно любить друг друга так, будто завтра никогда не наступит. Для нас семерых оно действительно может и не наступить.

Юрец говорил тоном проповедника ― остраненно, терпеливо. Это злило: я считала, что уж он-то должен меня понимать. Циник, для которого существуют только музыка и алкоголь, ― и вдруг говорит мне, что я должна уважать чужие чувства? Но за злостью пряталось и понимание. Я просто на мгновение представила, что будет, если Тошка и правда исчезнет из моей жизни, и… действительно испугалась.

Юрец ушел, оставив меня в глубоких раздумьях. Я попыталась представить себя на месте Тошки. Как бы я отреагировала, если бы он наговорил мне такого? Если бы… Если бы я что-то чувствовала к нему, как он ко мне, слова показались бы мне обидными. Не просто обидными. Эти слова ранят. Предают. Разве я могла бы предать друга? Нет. Но выходит, я уже это сделала.

Мысли не отпускали. А вскоре вечеринка закончилась, и все разбрелись спать кто куда.

Утром я проснулась на большой кровати; рядом ― еще штук пять тел. Я спустила ногу и наступила на чью-то задницу.

Наконец я выбралась к лестнице и, поднявшись на палубу, с удовольствием вдохнула холодный морской ветер. Вокруг царил хаос: перевернутый стол, пепел от фаеров, пустые бутылки, пятна от напитков и размазанной по полу еды. Я нашла среди остатков былой роскоши пакет грейпфрутового сока, налила в относительно чистый стакан и пошла к носу. Сок и свежий воздух быстро привели меня в чувство.

Яхта стояла в море, впереди виднелся берег. Я заглянула в рубку к капитану.

– Доброе утро, ранняя пташка.

– Доброе утро. Где мы?

– Недалеко от турецких берегов, ― сказал он и кивнул на очертания земли вдалеке.

– Ого! Мы почти добрались до Турции?

– Да. Только, конечно, высаживаться мы не будем. Там граница, потребуют документы. Думаю, многим из вас это не надо.

Я кивнула.

– Но вот у берегов мы вполне можем поплавать, посмотреть окрестности издалека.

На палубу поднялись заспанные Ника и Аня и еще несколько человек. Мы с девочками спустились на кухню, достали продукты, сварили кофе и сделали бутерброды. Подставляя лицо мягкому утреннему солнцу, мы с удовольствием позавтракали, потом провели экспресс-уборку и ликвидировали следы вчерашнего разгула.

Почти все проснулись. Всюду разносился запах кофе, а кто-то начал день с пива и вина. Наша компания расселась на палубе, все по очереди смотрели в бинокль на берега Турции. Никто из нас, кроме Игоря, не был в других странах, и увидеть заграницу хотя бы издалека было жутко интересно. Правда, ничего необычного там не было: так, порт, обрывы, покосившиеся рыбацкие домики. Вот только растения были интересные, берега пестрели множеством цветов. Названий я не знала, но гости, побывавшие в Турции, мне подсказали.

Скалистые побережья и дома покрывали лиловые шапки вьющихся бугенвиллей. Всюду росли невысокие деревья, круглые кроны которых были усеяны крупными цветами гибискуса ― желтыми, красными, розовыми, синими. Еще я заприметила бананы и сделала удивительное открытие: они на самом деле растут не на пальмах, как я рисовала в детстве. Банановые деревья оказались совсем не деревьями, а кустарниками с гигантскими листьями-опахалами и висящими, как длинные сережки, соцветиями с плодами.

Я села к Тошке на диван со стаканом сока. Друг жевал бутерброд. Какое-то время мы молчали. Я ждала ― выскажет ли он что-нибудь? Наконец, не вытерпев, я сама завела разговор:

– Не хочешь поговорить?

– О чем?

– О вчерашнем.

– Пгикольная туса получилась, ― беззаботно ответил друг.