Элейна Брусас – После этого (страница 4)

– Привет, лапуля, – говорит она. – Пошли смотреть «Друзей»?

Я опускаю голову ей на плечо – знаю, что ей так нравится. И пусть яркие цвета «Друзей» сливаются в кровавую акварель, пусть смех зрителей за кадром заглушает ее всхлипы.

Она почти сразу засыпает. Видимо, приняла таблетку. Или несколько. Часы на тумбочке показывают восемь – всего восемь. Нужно сваливать отсюда.

Я наклоняюсь к туалетному столику Ро и фоткаю, как она красит губы. Задеваю попой ее духи, роняю на пол, Талия ржет, я брызгаю себе на запястья.

– М-м-м, а что это такое?

– «Ж'адор». – Ро старательно изображает французское произношение.

– Фу, прыщ какой вскочил, – жалуется Талия.

– Хочешь, выдавлю? – предлагает Пас, придвигаясь к Талии поближе и разглядывая ее кожу.

– Отвали, ненорма! – орет Талия.

– Ну вы вообще, – говорю я и морщусь.

– А я люблю выдавливать, – сообщает Пас.

– Можно возьму твой консилер? – спрашивает Талия.

– Не обломится, колонизаторка, у меня только для моего оттенка кожи, – отвечает Ро и закатывает глаза.

Пас пожимает плечами, а я роюсь в сумке, выуживаю почти пустой тюбик и передаю Талии. Еще раз проверяю, не пришло ли сообщение от Поппи.

– Достали меня Исайя и его козлищи-друзья, – говорю я – понятное дело, имея в виду Эдисона. Смотрю на Талию, но ей все пофиг, она пялится в зеркало и подмазывает подбородок.

– Зато у Исайи дом что надо, и к нему сегодня люди придут, так что не вякай, подруга, – говорит Пас и показывает мне язык, а я ее фотографирую.

– А Поппи где? – спрашивает Талия.

Все смотрят на меня. Я показываю пустой экран телефона и пожимаю плечами.

– Без понятия, – говорю я.

– Она тебе не ответила? – удивляется Пас.

– Я ей раз двадцать написала. Мы днем собирались встретиться – и ни фига.

Какое-то странное молчание. Непонятный пустой миг, будто без воздуха. Поппи так долго нас всех объединяла. Все смотрят на меня – типа я-то должна знать, где она, но Поппи мне не отвечает. Я снова пожимаю плечами.

Ро встает и кружится – косички взлетают, юбка облегает попу.

– Я как, похожа на шлюху? – спрашивает она. Складывает губки бантиком – бордовые и блестящие на фоне темной кожи.

– До определенной степени, – говорит Талия.

На ней комбинезон с узорчиком. Мне он нравится больше моего летнего платья. Она замечает, что я ее разглядываю.

– Чего?

Я слегка раздуваю юбку.

– На тебе бы клево смотрелось!

– У меня лифчик неподходящий, – говорит она.

– Поменяемся! Ну давай, размер у нас один, а тебе больше пойдет, чем мне.

Она смотрит на меня, прищурившись.

– Вирджиния, нам уже не одиннадцать лет.

В одиннадцать мы менялись одеждой и играли, будто мы близнецы. В те времена дружить было проще. Мне не приходилось бороться за каждую улыбку.

– Как хочешь! Просто хотела сделать тебе одолжение.

Пас (она сидит на кровати) закатывает глаза – но я знаю, что не в осуждение. У нас принято проявлять заботу друг о друге. У нас принято хорошо выглядеть и тащиться от того, что мы хорошо выглядим, и то, что мы от этого тащимся, не значит, что мы какие-то там тупые. У нас у всех правильные черты лица, все мы умеем краситься и одеваться – хотя иногда приходится меняться одеждой, когда Талия недостаточно похожа на шлюху. Пас у нас вообще красавица. Бразильской и настоящей гавайской крови – гладкая золотистая кожа, длинные черные волосы, карие глаза как мятый бархат, но она свою красоту не выпячивает. Если накрасится, выглядит как модель, на нее все пялятся. Сама я не пялюсь, но замечаю, что на нас поглядывают, когда мы идем все вместе. Все вместе, все одно целое, и из нас получается что-то большее, чем сумма нас всех по отдельности или если поделить нас на равные части.

А части такие: ревность, похоть, любовь.

Темно и тихо, мы движемся мимо освещенных окон – они будто картины Нормана Рокуэлла на экране компьютера. Пригибаемся, проходя мимо моего дома, мимо домов Поппи, Талии, Пас, хихикаем, такие скрытные, хитрые, классные.

Но и пошуметь хочется, поэтому через маленький и темный парк у водохранилища мы бежим с воплями, схватившись за руки, ко всему готовые. У Исайи гремит музыка, и по моему телу будто проходит электрический ток. Я хватаю Талию и Ро, а Пас начинает подпевать во весь голос, мы скачем в такт, точно маньячки, и мне кажется, что у меня поехала крыша, и плевать я хотела на все, что про меня говорят.

Понятное дело, долго это не продолжается, потому что Эдисон начинает шляться по комнате. Касается моего бедра, встает между мной и Талией, она верещит и обхватывает его руками за шею. Щеки у нее горят, глаза сияют – типа ей очень классно, лучший миг ее жизни. Потому что Эдисон – ее парень, и он обалденный, и пахнет от него как надо, и они танцуют. Правда, она не в курсе, что он тянет руку назад. Дотрагивается до моего локтя, ноги, голой кожи, пытается обхватить. Типа мы сейчас все втроем бухнемся в койку и получит он этот свой секс втроем, о котором давно мечтает.

Стыдно признаться, но я едва не поддаюсь. Но тут музыка меняется, в меня впиливается Лэнгстон, улыбается, чтобы извиниться, и тут же ну прямо жуть как аккуратно кладет ладонь Пас на плечо. Поздно.

Талия успевает все заметить. Ту самую секунду, когда я коснулась Эдисона со спины, – и этого ей достаточно. Лицо делается непроницаемым, как захлопнувшаяся дверь, она поворачивается. Смотрит в сторону. Уходит.

А я остаюсь кружиться в темноте.

Может, я все придумала. Может, никто ничего и не заметил. Талия исчезла, Пас и Ро нигде не видно. Я выхожу посмотреть, где они, – вечеринка все равно уже выплеснулась во двор.

Присасываюсь к бутылке с джином, которую принесла из дома. Нашла, представьте себе, полную. Талия и Эдисон стоят напротив. Он размахивает полной бутылкой шампанского – спер ее, небось, у родителей Исайи и теперь тащится от собственной крутизны. Талия выхватывает бутылку и делает огроменный глоток, вытирает рот и смеется Эдисону в лицо – такая классная, красивая, веселая и свободная. Прикидывается? Ей правда с ним хорошо? Пытаюсь понять, убедилась ли она в своих подозрениях насчет моих с ним отношений.

Я отхлебываю еще этого гадкого джина – а хотелось бы вкусного шампанского, и мне пофиг, что в гробу они меня видели с этой моей бутылкой и перекошенной мордой и что мне лучше отсюда уйти. Но за ним-то не задерживается. Как всегда. Я вообще, вообще, вообще не врубаюсь, зачем я ему сдалась. Я же типа и внешне ничем не лучше Талии. В смысле мы почти близнецы. Может, в этом все дело. Тянет его на близняшек. Козел. Извращенец. Он впивается ногтями мне в руку и подтягивает к себе, а я пытаюсь отыскать ртом бутылку с джином. Хихикаю, пузырьки отвечают мне эхом, я проталкиваю в горло еще глоток.

– Ты над чем ржешь? – спрашивает Эдисон. Он привалился к углу дома Исайи. Грохот вечеринки не так уж далеко, но достаточно далеко, наверное.

– А над тем, что я шлюха, а это, вообрази себе, смешно, – говорю я.

– Знаю. – Он зажигает косячок. Тянется ко мне.

– Эдисон.

– Что?

– Просто. – Не знаю, что сказать. Не придумать мне, как уйти, не обидев его, все равно выйдет неприятно и неловко. Я прижимаюсь затылком к стене, закрываю глаза, чтобы не видеть звезды – они сегодня очень низко и очень яркие. Он лапает меня. Запускает руки под платье, в вырез. Лезет в лифчик. От косячка меня забирает, я улетаю все выше, выше, выше, я воздушный шарик, красный шарик, и весь мой цвет, вся красная краска сливается с темнотой и тает, тает.

– Эй, – долетает сквозь опущенные веки.

Это Руми.

– Что надо? – спрашивает Эдисон. И после паузы вытаскивает руки из-под моего платья.

Руми улыбается мне, но между бровями складка. Я вглядываюсь в него. Он откинулся назад всем своим длинным телом – можно подумать, что опирается на воздух. Темно-каштановые волосы, слегка волнистые, как раз такой длины, что можно заправить за ухо. В мочке дырочка от пирсинга, пустая. Кожа под летним солнцем стала теплее и смуглее обычного. И все это видно очень отчетливо, как и то, что смотрит он на меня так, будто ему не все равно, что будет дальше. Будто ему не все равно, оставит Эдисон меня в покое или нет. При том что сама я делаю вид: мне все равно.

Протягиваю Руми косяк.

– Спасибо, – говорит он сквозь дым во рту. – Там это… Поппи на связь не выходила?

Эдисон отворачивается, смотрит на черную пустоту между деревьями.

– Нет, с самого утра. А с тобой? Я вообще не в курсе, где она. – Я отстраняюсь от Эдисона, он это замечает и придвигается снова. Он пока не готов признать, что нынче не обломится, и ему, похоже, пофиг, что думает Руми.

И тут Руми тоже подходит вплотную. Они рассматривают друг друга. Секунду – без всякого притворства. Потом Эдисон качает головой, затягивается, выпускает дым в темный воздух. И я четко ощущаю тот момент, когда ему становится пофиг. Он смеется – типа да не может быть, типа я вообще охренела, типа сдались ему мои дурацкие драмы. Я ныряю за угол дома, Руми идет следом.

Садимся вдвоем у забора. Я подтягиваю к себе ноги, обхватываю колени руками и сжимаюсь в комок, чтобы не дрожать. Что сказать, не знаю.

Отпиваю джина, но Руми не предлагаю. Бутылка-то моя.

Может, про меня уже прямо сейчас треплются.

Может, про нас с Руми.