Элейна Брусас – После этого (страница 6)
Рука моя свисает с края дивана, длинная и бледная, синие вены невысохшей акварелью стекают к запястью. В окна, выходящие на север, льется свет, слабый и тусклый, в нем меня труднее увидеть.
Чувствую себя призраком. Типа, может, меня не существует. Все вокруг тихое, белое. Сажусь, выглядываю в окно. В окнах дома Поппи, за кизиловыми деревьями, колышутся тени.
Пишу ей сообщение – тишина.
Приходит сообщение от Эдисона, я его стираю.
Пишу Талии:
Летом мы всегда делали одно и то же. Поппи дежурила в бассейне, остальные торчали у бортика и обзаводились загаром (мы с Талией), веснушками (Ро) и еще более офигенной золотистой кожей (Пас) – и ждали, пока у Поппи кончится смена. С тех самых пор, как ее взяли по возрасту в спасатели, два года назад. А до того мы просто приходили в бассейн поплавать.
Поппи всегда первой из нас делала шаги во взрослую жизнь. Первой записалась на курсы вождения и получила права – а мы еще ездили на автобусе или ходили пешком. Первой устроилась на работу: в четырнадцать бэбиситтером на все лето, пять дней в неделю, к двум крысенышам, жившим неподалеку. А в пятнадцать стала спасателем.
Мы следовали ее примеру – правда, без особой охоты. Учились водить, искали работу. Но только после того, как она показывала нам путь. Она вела, мы шли следом.
И вот в этом году она вызвалась тренировать футбольную команду учениц средней школы и бросила нас у бассейна – разбирайтесь сами.
Талия отвечает:
Еще сообщение от Эдисона.
Телефон жжет мне руку.
Поппи свалила.
Думать об этом сейчас некогда – мы договорились встретиться с Талией и поработать над школьным заданием. Я быстренько принимаю душ, вытираюсь, наношу лосьон и косметику, высушиваю кончики волос, одеваюсь и очень-очень стараюсь не думать ни о чем, кроме сказок и историй, фольклора и мифологии.
Знала я, что ни фига из этого не выйдет.
Встречаемся мы в «Перле» на Проспекте. Опаздываю, поэтому сажусь в автобус, хотя добраться можно и пешком. Обхожу компанию мелких, которые сидят у дверей на тротуаре. Одна из них, с синими волосами и в клетчатом шарфе, хотя на улице жарко, учится в нашей школе. Талия машет мне сквозь раскрашенное стекло.
Есть что-то такое в пустоте, которую чувствуешь после секса. Я ощущаю внутри стенки – отшкрябанные, тонкие, вот-вот сломаются. А еще – саднящее ничто. Это максимум, что я ощущаю. Стенки и ничто.
Талия читает бесплатную еженедельную газету, придерживая страницу пальцами, забыв про все на свете.
– Ты слышала, что некоторые чуваки возбуждаются, когда сосут нос партнера? Оказывается, бывает такое. Называется носолингус.
– Фу, – говорю я.
Талия сворачивает газету.
Знала я, что ничему это не поможет.
– Ну, что думаешь? – начинаю я. – В смысле, ну, нам обеим нравится Дафна. Может, про нее и напишем?
– А вдруг не хватит материала? Задание-то на весь учебный год.
Я знала, что только еще больше все испорчу, но мне очень хотелось прижаться кожей к коже, виском к виску, ощутить тепло в холодном-холодном теле. Эдисон все слал мне сообщения. А я все писала Поппи, а она не отвечала. Тогда я попросила Эдисона прийти. Он пришел. И мы с ним… Потом он ушел. И вот я здесь.
Запрещаю себе возить ладонями по лицу, чтобы не размазать подводку. До приезда Поппи Талия некоторое время была моей лучшей подругой. Нам тогда было лет одиннадцать. Я постоянно ходила к ней в гости. И папа ее всегда был рад меня видеть. А потом, к концу средней школы, я начала пить. Начала курить травку и кое-чем другим баловаться тоже. Экстази, шрум, кислота. Начала водиться с парнями, перешла к петтингу, потом к минету, а там и к сексу. Талию это, видимо, напугало – то есть и она в итоге стала заниматься тем же, только в старшей школе.
Мы с Талией так и остались подругами, но отношения у нас изменились. Она больше тусовалась с Пас и Ро, а я – со своим очередным парнем. А потом сексом стали заниматься уже все, никого это больше не волновало, и все-таки дистанция между нами сохранилась. Сохраняется и сейчас. И мне от этого плохо.
А потом, в предвыпускном классе, Талия с Эдисоном начали встречаться. Похоже, влюбились друг в друга по-настоящему. Меня это бесило. Раздражало. Доводило до ручки. Талия у нас глупая, романтичная и наивная. Было ясно, что Эдисон будет ей изменять.
И вот она смотрит на меня.
– А есть какая-то история, которая вызвала у тебя действительно глубокий отклик? С первого раза?
Я думаю об Эдисоне: его лицо сверху, но он меня не видит.
– Медея, – отвечаю я. – Ее история не выходит у меня из головы.
– А как ты думаешь, в чем настоящая сила этих историй? Их придумали много тысяч лет назад и до сих пор пересказывают, – говорит она.
– Может, с этого и начнем? С «в чем сила этих историй»? – предлагаю я.
– И откуда взялась эта сила, – добавляет Талия.
– Сила, например, в том, как именно их рассказывают, – говорю я. – Как именно рассказывают, почему, кто – в этом тоже своя сила. – Я допиваю кофе, а когда поднимаю глаза, Талия смотрит мимо меня и на лице у нее приветливая улыбка. Я поворачиваюсь, оглядываюсь через плечо. Там Руми.
– Привет! – здоровается Талия. – Ты здесь работаешь? А мы и не знали.
Руми доливает мне кофе в чашку. Капля падает на скатерть, я накрываю ее салфеткой.
– Деньги-то нужны, – говорит он. – А вы тут что делаете?
– Обсуждаем школьное задание, – объясняет Талия. – Которое на весь год.
– Вы за него уже взялись? – удивляется Руми. Смотрит на меня, на Талию – я все молчу.
Она тоже на меня смотрит. А потом говорит Руми:
– Да, с нашей училкой не забалуешь. Зато у нее связи в Университете Вашингтона, и, если мы хорошо справимся, она это оценит, так что мы с Вирджинией стараемся. – Талия смеется и слегка поводит плечами, будто стесняясь нашего честолюбия.
– И о чем писать будете? – спрашивает он.
– Пока еще не решили. О том, в чем сила мифов? Как так вышло, что они просуществовали столько времени? Мне нравится история Дафны, Вирджинии нравится Медея, так что, наверное, возьмем греческую мифологию.
– Занятно, – говорит Руми.
Оба смотрят на меня, но я продолжаю молчать.
– У меня смена почти закончилась, – говорит Руми. – Скоро вернусь.
Талия бросает на меня взгляд.
– Ты чего такая странная? – спрашивает она.
– Я это… – начинаю я и умолкаю.
Талия пристально всматривается в меня, нахмурив брови (как она делает себе такие идеальные брови? Прямо из восьмидесятых).
– Так, ну ладно, в чем сила мифов? В том, как их рассказывают? Мифы продержались очень долго. Больше ничто не обладало такой силой. Может, дело в том, что мифология – это религия культуры, которая ее породила? А в чем разница между мифологией и религией? Мифология – это чужая религия?
– Ага, – соглашаюсь я. Бросаю взгляд на Руми, снова смотрю на Талию. Перед глазами яркие картинки из большого сборника греческих мифов. Чувствую его тяжесть на коленях. – Но кроме того, дело в самих историях, мне они дают чувство защищенности. Понимаешь, о чем я?
– Мне тоже, – говорит Талия.
Мы обе умолкаем, а потом она видит, что я не отвожу глаз от Руми, на лице возникает неодобрение – глубокая морщина появляется между совершенно прямыми бровями.
Я чувствую, что щеки пощипывает, прижимаю холодные пальцы к горячей коже. Изо всех сил стараюсь не смотреть на Руми, чтобы Талия не перехватила мои взгляды, но все равно вытягиваю ноги, длинные и загорелые, и замечаю, что его взгляд скользит по моим голым ногам, по плечам, по лицу. Он улыбается мне из-за стойки. Возникает ощущение, что он до меня дотрагивается. А потом снимает передник, подходит, садится за наш столик, и мне приходится делать вид, что пространство между нами не наэлектризовано.
Он дотрагивается до моей чашки с кофе.
– Можно?
Я киваю и понимаю, что Талия опять за мной следит, смотрю вниз, мимо Руми, который пьет из моей чашки. Пытаюсь представить, каковы на ощупь его губы.
Талия захлопывает крышку ноутбука.
– Мне нужно в магазин.
– Уже? – удивляюсь я.
– Мы утром собирались, но папу вызвали к футболистам. Руководительница программы на той неделе попала в аварию, теперь он ее замещает и говорит, что это вообще кошмар. Мы собрались ребрышки готовить, папе нужна приправа.
Мы когда-то вместе готовили у Талии дома. Всякие красивые блюда, на которые уходил целый день и от которых запахи плыли по всему дому. В третьем классе, четвертом, типа того. Когда все еще было хорошо.