Элеонора Максвелл – Двойная игра. (страница 7)

К девяти пришла Елена Андреевна. На этот раз она принесла не просто расписание, а тонкую папку в серой кожаной обложке. Лея уже успела одеться в своё тёмно-синее платье, одно из немногих, которое не выглядело совсем чужим рядом с интерьером комнаты, но управляющая всё равно задержала на нём взгляд чуть дольше обычного. Не осуждающе, скорее с профессиональной оценкой, как смотрят на деталь, которую скоро заменят более подходящей.

— Сегодня у вас вводная подготовка, — сказала она. — Сначала материалы по Алисе Ривер. Затем протокол семейного ужина. После обеда примерка. Господин Верес присоединится позже.

Лея услышала это «господин Верес» и внутренне усмехнулась. Вчера Артём говорил о ней как об участнице проекта, сегодня дом говорил об Артёме как о центре собственной системы. Всё здесь вращалось вокруг него, даже когда он отсутствовал.

— А если я хочу сначала позвонить матери?

Елена Андреевна не смутилась.

— Внешняя связь будет доступна с одиннадцати до одиннадцати тридцати. Номер вашей матери внесён в разрешённый список.

Лея посмотрела на неё, стараясь не выдать, как сильно её задела эта фраза. Разрешённый список. Её мать, её собственная мать, была внесена в список, одобренный людьми, которые ещё вчера не имели никакого права вмешиваться в её жизнь. Она могла бы возмутиться, потребовать телефон, устроить спор, но перед ней стояла не тюремщица, которую можно было поколебать эмоцией, а управляющая, выполняющая распоряжение. И спор с ней был бы похож на попытку спорить с дверным замком.

Подготовка проходила в небольшой гостиной рядом с её комнатой. Там уже стоял экран, на столе лежали папки, планшет, несколько блокнотов и аккуратно заточенные карандаши. Одна стена была занята книжными полками, другая — окнами в сад. Свет казался утренним, почти мирным, и от этого вся ситуация становилась ещё более странной. Лея села за стол, открыла первую папку и увидела имя: «Алиса Маргарет Ривер». Ниже — дата рождения, гражданство, образование, имена родителей, список школ, университет, благотворительные фонды, языки, светские мероприятия, знакомые семьи, предпочтения в одежде, привычные темы для разговоров, аллергии, любимые напитки, нелюбимые цветы, допустимые жесты, особенности мимики. Биография была не рассказана, а разобрана на элементы, как сложный механизм, который Лее предстояло собрать заново собственным лицом и телом.

Сначала она читала профессионально. Отстранённо, как актриса, изучающая роль перед первой репетицией. Алиса выросла в Женеве, часть детства провела в Лондоне, говорила на французском и английском, занималась историей искусства, курировала благотворительные аукционы, была единственной дочерью в семье старого делового партнёра Вересов. Любила закрытые мероприятия больше публичных, редко давала интервью, не переносила фамильярности и предпочитала говорить меньше, чем от неё ожидали. Лея отмечала это в голове, примеряла на себя интонации, пыталась понять темперамент женщины, которую ей нужно будет изображать. Но очень скоро профессиональная отстранённость начала давать трещины.

Слишком много деталей в папке были живыми. Не анкетными, не протокольными, а такими, которые обычно остаются в памяти только близких людей. Алиса всегда поворачивала кольцо на пальце, когда злилась, но не хотела показывать раздражение. Не пила кофе после четырёх. На официальных ужинах почти не ела сладкое, но могла взять десерт, если хозяйка дома приготовила его лично. Не любила белые лилии, потому что считала их цветами прощания. При сильном волнении касалась шеи возле ключицы, будто проверяла, на месте ли цепочка. Лея перечитывала эти строки и чувствовала неловкость, почти стыд, словно подсматривала не рабочие материалы, а чужую жизнь через замочную скважину.

Через некоторое время к ней присоединилась женщина по имени Надежда Львовна, специалист по протоколу. Она говорила мягко, не торопясь, и с самого начала вела себя так, будто работа с чужими личностями была для неё обычным делом. Она показывала видео с мероприятий, останавливала записи на паузе, обращала внимание на посадку головы Алисы, на то, как та слушала собеседника, как принимала бокал, как входила в зал рядом с Артёмом. Лея старалась смотреть внимательно, но каждый новый фрагмент усиливал то неприятное чувство, которое возникло ещё вчера в кабинете. Сходство, замеченное на одном снимке, теперь переставало быть случайностью. На видео Алиса двигалась иначе, чем Лея, спокойнее, экономнее, будто не тратила ни одного жеста без необходимости. Но в отдельных поворотах лица, во внезапной тени под скулами, в улыбке, которая появлялась не сразу, а после короткой задержки, Лея видела пугающее родство с собой.

Надежда Львовна, кажется, заметила, что её внимание изменилось.

— Первые дни всегда сложные, — сказала она, останавливая запись. — Не пытайтесь стать ею сразу. Сначала достаточно понять рисунок поведения.

Лея посмотрела на экран. Алиса стояла рядом с Артёмом на каком-то приёме. Он был в смокинге, она — в чёрном платье с открытыми плечами, сдержанная, красивая, немного отстранённая. Между ними не было видимой нежности, но была привычная дистанция людей, связанных не случайностью, а договорённостью, которую оба принимают. Артём на записи что-то говорил мужчине перед собой, Алиса слушала, и только на секунду её взгляд скользнул в сторону камеры. Лея ощутила этот взгляд почти физически. Не потому, что в нём было что-то мистическое, а потому что он был слишком живым для женщины, об отсутствии которой все вокруг говорили так осторожно.

— Где она сейчас? — спросила Лея.

Надежда Львовна закрыла папку медленно, словно этот вопрос не относился к её компетенции.

— Я занимаюсь только подготовкой.

— Все здесь занимаются только своей частью, да?

Женщина не ответила. И это молчание было красноречивее любой осторожной фразы. Лея поняла, что в доме существует распределение не только обязанностей, но и правды. Каждый знал ровно столько, сколько нужно, чтобы система работала, и никто не задавал вопросов выше своего уровня. Возможно, они привыкли. Возможно, им платили за эту привычку. Возможно, богатые дома вообще держатся на людях, которые умеют не замечать слишком многое.

После занятия Лее дали полчаса перерыва. Она могла бы позвонить матери, но неожиданно не смогла. Сидела с телефоном в руках, глядя на разрешённое окно связи, и понимала, что не выдержит сейчас материнского голоса. Не сможет снова сыграть спокойствие после часов, проведённых перед лицом Алисы. Не сможет ответить на простые вопросы так, чтобы в голосе не просочилось что-то лишнее. Поэтому она написала короткое сообщение: «Всё хорошо, сегодня много подготовки, позвоню позже». Мать ответила почти сразу: «Береги себя». Эти два слова оказались такими точными, что Лея долго не могла убрать телефон.

Во второй половине дня её повели в гардеробную, но не ту, что находилась в её апартаментах, а в отдельную комнату на первом этаже. Она была больше, чем вся её съёмная квартира, и напоминала не шкаф, а архив женской жизни, разложенной по цветам, сезонам и случаям. Платья висели в длинных рядах под мягким светом, туфли стояли за стеклом, украшения лежали в выдвижных ящиках, сумки были размещены так аккуратно, словно их никогда не брали в руки в спешке. Лея остановилась на пороге, и ей впервые стало по-настоящему тяжело дышать.

Это была не просто одежда для проекта. Это были вещи Алисы.

Она поняла это не по вышитым буквам и не по тому, как бережно к ним относились женщины из персонала. Поняла по ощущению присутствия. Здесь не было хаоса живого человека, но была сохранённая форма его существования: любимые оттенки, повторяющиеся фасоны, тонкие следы выбора. Алиса предпочитала сложные, приглушённые цвета, дорогие ткани без крика, вещи, которые подчёркивали не тело, а статус. В этих платьях не было случайного желания понравиться. Они говорили о женщине, которая знала цену взглядам и умела ими управлять.

Лее предложили примерить несколько образов для семейного ужина. Женщины работали быстро и почти бесшумно. Они подавали платья, поправляли ткань, отмечали длину, посадку, линию плеч. Лея стояла перед зеркалом и наблюдала, как её собственное отражение постепенно отдаляется. Первое платье было слишком строгим, второе делало её моложе, третье оказалось почти идеальным — глубокий изумрудный цвет, длинный рукав, мягкий блеск ткани, тонкий пояс, подчёркивающий талию. Одна из ассистенток застегнула молнию на спине, другая убрала волосы Леи назад, и зеркало вдруг показало не переодетую актрису, а женщину, которая могла бы сойти с тех видео, что ей показывали утром.

Лея не сразу отвела взгляд. Ей стало неприятно от собственной убедительности. На сцене удачное попадание в образ обычно приносило радость, азарт, ощущение профессиональной победы. Сейчас же успех пугал. Если даже она сама на мгновение увидела в зеркале не себя, то что увидят остальные? Сколько времени понадобится дому, чтобы стереть различие окончательно? И останется ли внутри неё место, куда не сможет дотянуться чужое имя?

— Очень хорошо, — сказала одна из женщин.

Лея почти резко повернулась.

— Для кого хорошо?

Ассистентка смутилась, но не ответила. Надежда Львовна, присутствовавшая при примерке, подошла ближе и внимательно посмотрела на отражение Леи.