Элеонора Максвелл – Двойная игра. (страница 2)

Она поднялась из-за стола и прошлась по комнате. Половицы скрипнули под ногами. За стеной кто-то включил телевизор, и приглушённые голоса из чужой квартиры смешались с шумом дождя за окном. Лея остановилась перед зеркалом и посмотрела на себя так, как смотрят на актрису перед пробой, пытаясь понять, что в ней могли увидеть эти люди. Лицо у неё было выразительное, да. Большие серо-зелёные глаза, тёмные волосы, высокая линия скул, мягкий, но упрямый изгиб губ. Ей часто говорили, что внешность у неё «дорогая», и Лея не любила это слово, потому что в нём было что-то от витрины. Не красивая, не необычная, не живая — дорогая. Как вещь, которую можно удачно поставить в кадр.

Письмо требовало ответа в течение двух часов. Это тоже было нехорошим знаком. Настоящие предложения не загоняют человека в угол сроками, если не хотят, чтобы он не успел подумать. Лея знала это и всё равно не закрыла ноутбук. Сумма стояла перед глазами, превращаясь в оплаченные счета, лекарства, спокойный голос матери, ещё один месяц без унизительных просьб о переносе платежа. Она попыталась представить, как отказывается. Просто пишет: «Спасибо, меня не интересует». Ложится спать. Утром просыпается в той же квартире, с теми же долгами, тем же страхом, только ещё и с пониманием, что сама отвергла шанс, каким бы подозрительным он ни был.

В письме был указан номер для связи. Лея набрала его не сразу. Сначала открыла сайт агентства. Страница выглядела почти безупречно: минимум информации, дорогой дизайн, несколько расплывчатых формулировок о подборе артистов для частных мероприятий, корпоративных проектов, иммерсивных постановок и закрытых презентаций. Никаких фотографий сотрудников, никаких отзывов, никаких адресов, кроме юридического. Всё было слишком чисто. Настолько чисто, что казалось вымытым не для доверия, а для отсутствия следов.

Она всё же позвонила.

Голос ответившей женщины оказался низким, спокойным, уверенным. Такие голоса не просят, они заранее знают, что их будут слушать. Женщина представилась Ингой Павловной, координатором проекта, и сказала, что рада звонку Леи, словно он был не её решением, а ожидаемой частью расписания. Разговор длился меньше десяти минут. Инга Павловна не раскрыла почти ничего сверх письма, но каждое её уклонение было обёрнуто в такую безупречную вежливость, что возмущаться казалось неудобным. Проект частный. Заказчик известный человек, публичность исключена. Роль сложная, но не связана ни с чем противозаконным. Детали будут раскрыты после подписания предварительного соглашения. Отказ возможен на первом этапе, до передачи закрытой информации. Лея слушала и чувствовала, как внутри неё нарастает раздражение, потому что всё это звучало одновременно профессионально и опасно.

— Почему именно я? — спросила она наконец.

На другом конце линии возникла короткая пауза, не растерянная, а будто заранее предусмотренная.

— Ваш типаж полностью соответствует задаче. И у вас есть опыт работы в условиях импровизации.

Лея усмехнулась беззвучно. Типаж. Удобное слово, за которым можно спрятать всё, что угодно: возраст, лицо, фигуру, способность молчать, когда нужно. Она хотела спросить ещё, но Инга Павловна мягко напомнила, что время на принятие решения ограничено, и предложила встречу вечером в офисе агентства. Не завтра, не на неделе, а сегодня. Через три часа.

После звонка Лея долго сидела неподвижно, глядя на тёмный экран телефона. Ей не нравилось всё: скорость, сумма, закрытость, голос женщины, сайт без лиц, собственная готовность ехать. Особенно последняя. Она понимала, что порядочный человек в стабильном положении отложил бы телефон, посоветовался с юристом, проверил агентство, нашёл знакомых, которые могли бы что-то узнать. Но стабильное положение — это роскошь, которая позволяет быть разумным. Когда у человека за спиной долги и больной родитель, осторожность начинает торговаться с отчаянием, и отчаяние почти всегда предлагает более быстрые решения.

Она позвонила матери ближе к вечеру, уже стоя перед шкафом и выбирая, что надеть. Мать ответила не сразу, и за эти несколько гудков Лея успела представить слишком многое. Потом услышала знакомый голос, усталый, но старающийся быть бодрым, и сама выпрямилась, будто мама могла увидеть её через телефон.

— Всё хорошо, мам. Есть один проект, возможно, неплохо оплатят. Нет, не сериал. Частный заказ. Я узнаю подробности и скажу. Да, я осторожно.

Она говорила легко, почти весело, и сама слышала, как убедительно у неё получается. В этом была её профессия и её проклятие: Лея умела звучать уверенно даже тогда, когда уверенности не оставалось. Мать поверила не до конца, но не стала допытываться. Они обе давно научились беречь друг друга неполной правдой.

Офис «Aurum Private Casting» располагался не в центре, как ожидала Лея, а в тихом переулке рядом с дорогим бизнес-кварталом, в здании без вывески. На входе охранник проверил её паспорт и пропустил только после короткого звонка. Лифт поднял её на пятый этаж, двери открылись в небольшой холл с мягким светом, серыми стенами и стойкой администратора, за которой сидела молодая женщина в строгом костюме. Ничего лишнего, ничего случайного. Даже запах был нейтральным, дорогим, почти медицински чистым, как в местах, где всё рассчитано на то, чтобы человек не мог понять, чем именно его пытаются впечатлить.

Инга Павловна оказалась женщиной лет пятидесяти, очень ухоженной, с гладко убранными волосами и лицом, на котором вежливость давно стала профессиональной маской. Она встретила Лею в кабинете с большим окном и предложила кофе, от которого Лея отказалась, хотя почти ничего не ела с утра. На столе уже лежала папка с документами. Слишком толстая для обычного кастинга и слишком аккуратная для творческого проекта.

Первые полчаса были похожи на собеседование, только вопросы постепенно становились всё менее актёрскими и всё более личными. Инга Павловна спрашивала о расписании Леи, о здоровье, о родственниках, о возможности уехать из города на несколько недель, о готовности жить в закрытом пространстве, соблюдать легенду, ограничить связь с внешним миром. Лея отвечала осторожно, но скоро поняла, что многие ответы этой женщине уже известны. Когда Инга Павловна упомянула, что состояние матери Леи требует регулярных расходов, причём сделала это без тени неловкости, внутри у Леи что-то холодно сжалось.

— Вы проверяли меня? — спросила она.

Инга Павловна не стала изображать удивление.

— Заказчик не работает с людьми, о которых ничего не знает.

Эта фраза могла бы прозвучать как объяснение, но прозвучала как предупреждение. Лея посмотрела на папку, на аккуратно сложенные листы договора, на серебристую ручку, положенную ровно параллельно краю стола. Ей вдруг стало ясно, что она сидит не на кастинге. Её не выбирают. Её уже выбрали. Сейчас ей только дают возможность согласиться достаточно добровольно, чтобы потом это согласие можно было предъявить как доказательство.

— Что за роль? — спросила она. — Конкретно.

Инга Павловна раскрыла папку и повернула к ней первый лист. Там не было имени заказчика, но было описание задачи, написанное сухим юридическим языком. Лея должна была на ограниченный срок принять участие в частной семейной постановке, изображая невесту клиента на ряде закрытых мероприятий. Предполагалось изучение биографии, манер, привычек и круга общения реального человека. В документе это называлось «имитационным сопровождением семейного статуса». Лея перечитала фразу дважды и почувствовала, как у неё невольно поднимаются брови.

— Невесту? — тихо произнесла она.

— Да.

— Живого человека?

Инга Павловна чуть заметно задержала взгляд на её лице.

— На данном этапе вам достаточно знать, что человек, чей образ необходимо воспроизвести, не сможет присутствовать лично.

Лея откинулась на спинку кресла. За окном медленно темнело, в стекле отражались её лицо и неподвижная фигура Инги Павловны. Всё это становилось слишком странным даже для мира, где богатые люди иногда покупали себе не только услуги, но и чужое время, чужие эмоции, чужое молчание. Она хотела встать. Действительно хотела. В какой-то короткий миг её тело уже почти приняло это решение: пальцы коснулись сумки, колени напряглись, взгляд нашёл дверь. Но затем Инга Павловна, словно почувствовав это движение, перевернула страницу и спокойно назвала сумму аванса.

Лея не сразу поняла, что услышала правильно. Деньги были такими, что их не хотелось произносить вслух, чтобы не разрушить возможную реальность. Половина — сразу после подписания предварительного соглашения. Вторая половина — после завершения проекта. Отдельно оплачивалось молчание. Отдельно — проживание. Отдельно — возможное продление. В таблице всё выглядело чисто, законно и почти красиво, как будто опасность можно было обезвредить аккуратными строками и печатями.

Она подумала о матери. Не образно, не в общем, а конкретно: о её тонких руках на больничном одеяле, о попытке улыбаться после процедуры, о том, как она однажды сказала, что лечение можно отложить, потому что «сейчас не время тратить такие деньги». Лея тогда рассердилась, накричала, потом плакала в ванной так тихо, чтобы мама не услышала. Теперь эта сумма лежала перед ней на бумаге, и отказаться от неё значило снова вернуться в ту ванную, к тому же беспомощному шёпоту над раковиной.