Элеонора Максвелл – Двойная игра. (страница 1)

Двойная игра.

Глава 1. Роль стоимостью в жизнь

В тот день Лея Морозова опоздала на кастинг ровно на семь минут, но в маленьком душном коридоре продюсерского центра эти семь минут уже успели превратиться в приговор. Женщина за стойкой регистрации даже не подняла на неё глаз, когда Лея, стараясь не дышать слишком шумно после спешного подъёма по лестнице, назвала фамилию и роль, на которую пришла пробоваться.

В ответ она услышала вежливое, почти равнодушное: «Группа уже закрыта». Не «подождите», не «сейчас уточню», не «возможно, вас ещё примут», а именно закрыта — как дверь, которую перед тобой захлопнули не с силой, а буднично, потому что таких, как ты, за день проходит слишком много, чтобы каждый раз тратить на сочувствие хотя бы секунду.

Лея всё же осталась стоять у стойки, хотя прекрасно понимала, что выглядит жалко. Пальцы сами сжали тонкий ремешок сумки, на котором уже давно начала трескаться искусственная кожа. Она могла бы улыбнуться, извиниться, повернуться и уйти красиво, будто ничего не произошло, как это делают женщины, которые умеют сохранять достоинство даже в проигрыше. Она умела так делать. По крайней мере, на сцене. В жизни же достоинство часто зависело от того, сколько денег осталось на карте и придёт ли сегодня очередное сообщение от банка с напоминанием о просрочке. Поэтому Лея стояла ещё несколько секунд, глядя на закрытую белую дверь с табличкой «Кастинг-зал № 3», за которой решались чужие маленькие судьбы, и пыталась убедить себя, что эта роль ей всё равно была не нужна. Реклама премиального шампуня, улыбка в камеру, два дня съёмок, гонорар после утверждения, никакого искусства. Но два дня съёмок означали бы оплату лекарств для матери, часть аренды и хотя бы одну неделю без звонков с незнакомых номеров.

Когда она вышла на улицу, моросил мелкий дождь, такой незаметный и настойчивый, что зонтик казался бесполезным, а волосы всё равно начинали пушиться у висков. Москва в такую погоду выглядела усталой, серой, раздражённой на всех, кто пытался в ней выжить. Лея остановилась под козырьком, достала телефон и некоторое время смотрела на тёмный экран, не решаясь включить его. Она знала, что там будет. Пропущенный звонок из клиники. Сообщение от хозяйки квартиры. Уведомление из банка. Возможно, ещё одно письмо от театральной студии, где она когда-то мечтала преподавать подросткам актёрское мастерство, а теперь должна была деньги за аренду помещения, которое так и не стало местом её новой жизни.

Телефон ожил в ладони почти сразу, как только она нажала на боковую кнопку. Экран наполнился чужими требованиями, и Лея вдруг почувствовала, что ей хочется не плакать, не злиться, не звонить кому-то за поддержкой, а просто исчезнуть на несколько часов из этой цепочки обязательств, где каждое следующее звено тянуло вниз сильнее предыдущего. Она провела пальцем по уведомлениям, не открывая их, и остановилась только на сообщении от матери: «Леечка, как прошёл кастинг? Не переживай, если что. Я сегодня лучше». Мать всегда писала, что ей лучше, даже когда говорила хриплым голосом, даже когда после процедур лежала с закрытыми глазами и делала вид, что просто устала. В этой фразе было столько привычной материнской лжи, что Лея на мгновение закрыла глаза и прислонилась затылком к холодной стене.

Она набрала ответ не сразу. Сначала написала: «Не взяли». Потом стерла. Потом: «Ещё не знаю». И это тоже стерла, потому что надежда, даже маленькая и выдуманная, требовала продолжения, а продолжать было нечем. В итоге отправила: «Всё нормально. Потом расскажу». Сообщение ушло, и от этого стало ещё хуже, потому что «всё нормально» в их жизни давно означало только одно: пока держимся.

До дома Лея решила идти пешком, хотя дорога занимала почти час. Ей нужно было растянуть время между провалом и возвращением в квартиру, где на кухонном столе лежали квитанции, а на спинке стула висело платье для следующего прослушивания, купленное в секонде и перешитое ночью вручную. На улице она автоматически выпрямила спину и пошла так, будто не была человеком, которому только что отказали даже в возможности попробовать. Эта привычка вырабатывалась годами. В актёрских училищах учат владеть телом, голосом, взглядом, но никто не объясняет, как потом жить, когда всё это умение требуется не для роли, а для того, чтобы не распасться посреди тротуара.

Когда-то Лее казалось, что талант обязательно будет замечен. Не сразу, конечно, не с первого курса, не после первых отказов, но однажды кто-нибудь увидит в ней не просто красивое лицо и не удобный типаж, а способность проживать чужую боль так, словно она собственная. Потом она поняла, что чужая боль на сцене ценится только тогда, когда у неё есть продюсер, бюджет, связи и правильный человек в зале. Её брали на небольшие роли, звали в рекламные проекты, иногда приглашали в сериалы на эпизоды без имени, где она должна была красиво стоять у стойки бара или произнести одну фразу с нужной интонацией. Она не считала это унижением. Работа есть работа. Унижение начиналось там, где приходилось благодарить за возможность быть незаметной.

В квартире пахло влажной одеждой, кофе и пылью старого подъезда, которая проникала, казалось, даже через закрытые окна. Лея сняла туфли в коридоре, поставила сумку на пол и только потом позволила плечам опуститься. Комната была маленькая, с низким диваном, складным столом у стены и зеркалом, перед которым она репетировала монологи, улыбки и выражения лица для кастингов. Зеркало стояло напротив окна, и в пасмурном свете её отражение казалось чуть старше, чем утром. Не старым, нет, ей было всего двадцать восемь, но у усталости есть особый талант: она умеет добавлять возраст не морщинами, а взглядом.

Лея включила чайник, хотя пить чай не хотелось, и открыла ноутбук. Почта загрузилась медленно, будто тоже не желала торопиться к плохим новостям. Несколько рекламных рассылок, отказ от агентства, приглашение на массовку, где гонорар едва покрывал дорогу, письмо из клиники с темой «Напоминание об оплате». Она открыла последнее и прочитала до конца, хотя цифры знала почти наизусть. Каждый раз, видя их, она испытывала странное чувство: как будто болезнь матери имела не только медицинское, но и бухгалтерское измерение, и в этом втором измерении Лея проигрывала ежедневно.

Она поставила локти на стол и закрыла лицо ладонями. В такие минуты особенно остро вспоминалась театральная студия, которую она пыталась открыть два года назад. Тогда всё казалось правильным: небольшой зал на первом этаже старого дома, афиши, первые ученики, её собственная методика, смешная гордость от того, что она наконец перестала ждать чужого разрешения и создала что-то своё. Потом заболела мать, арендодатель поднял цену, ученики разошлись на лето и не все вернулись осенью, а партнёр, обещавший вложиться в рекламу, исчез ровно в тот момент, когда появились первые долги. Студия закрылась тихо, без драмы, просто однажды Лея вынесла из зала коробку с тетрадями, масками, детскими рисунками и поняла, что мечты не всегда разбиваются громко. Иногда они просто перестают помещаться в бюджет.

Телефон снова зазвонил, и на экране высветился номер, который она уже не первый раз сбрасывала. Лея смотрела на него до тех пор, пока звонок не оборвался. Через несколько секунд пришло сообщение с требованием связаться по вопросу задолженности. Она отложила телефон экраном вниз. В комнате стало очень тихо, и в этой тишине внезапно раздался другой звук — короткое уведомление о новом письме.

Сначала Лея не придала ему значения. Она потянулась к чашке, вспомнила, что не заварила чай, и только потом взглянула на экран. В строке отправителя значилось: «Aurum Private Casting». Название ей ни о чём не говорило, но тема письма заставила задержать дыхание: «Конфиденциальное предложение. Срочный проект. Высокий гонорар».

Обычно такие письма отправлялись в корзину не открываясь. Слишком много раз за красивыми словами о закрытых проектах скрывались сомнительные вечеринки, рекламные съёмки без договора, предложения «познакомиться с инвестором» или роли, за которые платили не деньгами, а обещаниями. Но в этот раз что-то было иначе. Возможно, дело было в том, что письмо начиналось не с безличного «уважаемая актриса», а с её полного имени и отчества. Возможно, в том, что отправитель ссылался на конкретные работы, которые она почти не указывала в портфолио. Или в сумме, прописанной ближе к середине письма так спокойно, будто речь шла не о деньгах, способных закрыть все её ближайшие долги, а о стандартном гонораре за один съёмочный день.

Лея прочитала письмо дважды. Потом третий раз, медленнее. Закрытый частный проект. Требуется профессиональная актриса с навыком длительного проживания роли в реальной среде. Срок — от двух до четырёх недель. Полная конфиденциальность. Проживание на территории заказчика. Юридическое сопровождение. Медицинская страховка. Гонорар — половина авансом, половина после завершения. Дополнительная компенсация за соблюдение режима неразглашения. В письме не было ни названия фильма, ни имени режиссёра, ни описания роли, и именно эта пустота делала предложение не просто странным, а почти неприличным. Слишком много денег за слишком мало объяснений.