Элеонора Глин – Возрождение (страница 26)

— Если можно, я перепишу это дома и приду к вам в парижскую квартиру во вторник, — сказала она, а я ответил:

— Спасибо, — и повернулся лицом к стенке. Через некоторое время после того, как она ушла, пришел Буртон и дал мне лекарство, которое, как он сказал, распорядился давать мне доктор, но я сильно подозреваю, что это был просто аспирин, так как после него я погрузился в глубокий, лишенный сновидений сон и позабыл свое страждущее тело и встревоженный ум.

А теперь мое здоровье значительно улучшилось, я снова в Париже и сегодня вечером Морис, вернувшийся, наконец, из Довилля, придет пообедать со мной.

Но к чему все это?

XV.

Я был ужасно рад снова увидеть старину Мориса — он загорел, и выглядит не так изыскано, хотя носки, галстук и глаза гармонируют так же хорошо, как всегда. Он поздравил меня с улучшением моего здоровья и рассказал все новости.

Одетта, в заботах о своей красоте, употребила какое-то новое средство для укрепления кожи, которое изуродовало ее на некоторое время и заставило удалиться в родовое имение под Бордо, где она может оплакивать свою судьбу, пока не восстановится цвет ее лица.

Как сказал Морис — «очень неудачно для нее» — так как она почти поймала бродячего английского пэра, пользовавшегося во время войны «тепленькими местечками» и отдыхавшего в Довилле от краснокрестных усталостей, а теперь, благодаря слухам об испорченной коже, он перенес свое внимание на Корали, что послужило причиной раздора между грациями. Скорбность Алисы пленила очень богатого гражданина одного из нейтральных государств, поставлявшего великосветским дамам филантропические планы, она надеется вскоре повенчаться.

Кажется, что в самом надежном и счастливом положении Корали, так как она уже устроена и может развлекаться без тревоги. Морис намекнул, что если бы не ее «увлечение» мною, она могла бы подцепить пэра, развестись с бедным Ренэ, ее покладистым военным мужем и сделаться английской графиней.

— Ты все перевернул, Николай. Дюкьенуа в отчаянии и говорит, что Корали изменилась сразу же после того, как увидела тебя здесь, а потом, чтобы рассеяться и забыть тебя, отбила у Одетты лорда Брокльбрука.

— Ах, ты старый плут! — и Морис погладил меня по спине.

Он прибавил, что они были в восторге от моих подарков и стремились скорей вернуться в Париж и поблагодарить меня.

Война становилась досадным неудобством, и чем скорее она кончится, тем лучше будет для всех.

Еще некоторое время он бродил кругом и около и, наконец, приблизился к самому важному.

Он встретил нескольких моих родственников со стороны Монт-Обен — к счастью для меня, весь этот год они были вдали от Парижа — и они с беспокойством спрашивали его, не думаю ли я о женитьбе. И вообще о том, что я делаю теперь, когда заживают мои раны.

Я рассмеялся.

— Как я рад, что моя мать была единственным ребенком и что все они недостаточно близки для того, чтобы иметь право надоедать мне. Лучше бы они продолжали заниматься благотворительностью в Биаррице. Мне говорили, что лазарет для выздоравливающих, который содержит моя кузина Маргарита, настоящее чудо. Я посылал ей частые пожертвования.

Тут Морис рискнул…

— Вы не… не связаны чем бы то ни было с вашей секретаршей, друг мой? — спросил он.

Я уже заранее решил, что не буду сердиться ни на что из того, что он скажет, так что был готов к этому.

— Нет, Морис, — и я налил ему второй стакан портвейна. К этому времени Буртон уже покинул нас. — Мисс Шарп не знает, что я существую, она здесь только для того, чтобы выполнять свою работу, причем лучшей секретарши нельзя и желать. Я знал, что Корали внушит вам какую-нибудь глупость.

Морис отхлебнул свое вино.

— Корали сказала, что, несмотря на очки этой девушки, в ее виде и походке есть что-то, выделяющее ее среди других, и что она знала и чувствовала, что вы заинтересованы ею.

Я сохранял бесстрастный вид.

— Конечно, это так, я необычайно заинтересован. Я хочу знать, кто она на самом деле. Она — женщина из общества и, более того, женщина из нашего общества. Я хочу сказать, что она знает вещи об Англии — в которой она никогда не была — которые не могла бы знать, если бы ее семья не говорила постоянно о них. Среди этих тем она бессознательно чувствует себя в своей среде и сроднилась с ними до того, что это прямо поражает. Не можете ли вы узнать для меня, старина, кто она такая?

— Конечно постараюсь. Шарп… ведь это не особенно аристократическое имя… нет.

— Без сомнения, это не настоящее ее имя.

— Но почему вы не спросите ее сами?

— Хотел бы я видеть человека, у которого хватило бы мужества спросить ее о том, что она не хочет сказать.

— Эта девчоночка! Но она кажется смирной, некрасивой и порядочной, Николай. Вы интригуете меня.

— Хорошо, Морис, пустите в ход свою сообразительность и не говорите о чем-либо другим. Я был бы очень рассержен, если бы вы сделали это.

Он заверил меня всем, чем угодно, что будет молчалив, как могила, а затем перешел к вопросу о Сюзетте. Он сожалел, что я дал ей «отставку», так как мне будет трудно заменить ее. Таких честных и не слишком хищных, как она, довольно трудно найти. С тех пор, как он услышал, что Сюзетта не является больше моей подружкой, он приглядывал что-нибудь для меня, но до сих пор не мог найти ничего подходящего.

— Вам нечего беспокоиться, Морис, — сказал я ему. — Я совершенно покончил с этой частью моей жизни и теперь мне ненавистна даже мысль об этом.

Морис посмотрел на меня с серьезной озабоченностью.

— Дорогой мой, это становится серьезным. Ведь вы не влюблены в вашу секретаршу, не правда ли? Или, может быть, вы пускаете пыль в глаза и она заменила Сюзетту, а вы не хотите разговоров по этому поводу?

Я почувствовал, что мое лицо заливает горячая краска. Одна мысль о моей обожаемой девочке, занесенной в категорию Сюзетты! Я готов был ударить своего старого друга, но у меня хватило смысла обсудить положение. Морис говорил только так, как говорил бы всякий, принадлежащий к парижскому свету. Секретарша, в которой очевидно заинтересован мужчина, недалека от кандидатки на звание любовницы.

Он совсем не хотел выказать неуважения именно к Алатее. Для него женщины или принадлежали к обществу, или нет. Конечно, существовал и промежуточный класс — «славные люди» — мещанки, служанки, машинистки и т. д. Но заинтересоваться одной из них можно было только по единственной причине. Таковы были вещи в представлении Мориса. Я знал его взгляды, может быть, в известной степени я и сам разделял их до своего перерождения.

— Вот что, Морис, я хотел бы, чтобы вы поняли, что мисс Шарп во всех смыслах дама из общества, я уже сказал вам это; но вы кажется этого не уловили. Она пользуется моим величайшим уважением и мне очень больно при мысли, что кто-либо может говорить о ней так же, как вы сейчас. Правда, я знаю, что вы не думали ничего дурного, вы, старая сова. Она обращается со мной так, как если бы я был старым надоедливым хозяином, которого она должна слушаться, но с которым не обязана разговаривать. Она не позволит ни малейшего дружелюбия или фамильярности со стороны какого бы то ни было мужчины, для которого ей придется работать.

— Значит, ваш интерес серьезен, Николай.

Морис был совершенно поражен.

— Мое уважение серьезно, мое любопытство горячо и я хочу получить сведения.

Морис старался почувствовать облегчение.

— Предположите, что вашу семью постигло разорение, старина, будете ли вы считать вашу сестру менее порядочной женщиной оттого, что ей придется зарабатывать хлеб в качестве машинистки?

— Конечно, нет, но это было бы ужасно. Мари… О, я и подумать не могу об этом.

— Тогда постарайтесь вбить себе в свою тупую голову, что мисс Шарп — это Мари, и ведите себя соответственно. Так смотрю на нее я.

Морис обещал, что сделает это, и наш разговор перешел на герцогиню — по дороге сюда, он видел ее на одной из станций, где скрещиваются поезда, и узнал, что на следующей неделе она вернется в Париж. Эта мысль утешила меня. Он уверил меня, что все вернутся к пятнадцатому октября, и тогда мы снова сможем развлекаться.

— К тому времени вы окончательно поправитесь для того, чтобы обедать вне дома, Николай, а если нет, вам нужно будет переехать вместе со мной к Ритцу, чтобы развлекаться на месте, дорогой мой.

Затем мы заговорили о книге. Для моих раскопок мебель действительно интересная и изысканная тема. Морис с нетерпением ждал возможности прочесть корректуру.

Когда он оставил меня, я откинулся в кресле и спросил самого себя, что случилось со мною такого, из-за чего Морис и вся эта компания кажутся на столько же миль удаленными от меня, насколько были удалены в своей банальности во время юношеских обсуждений важных вопросов в Итоне.

Как я должен был опуститься в последовавшие за тем годы, чтобы находить хотя бы развлечение среди людей, подобных Морису и «дамочкам». Мне внезапно показалось, что даже одноногий и одноглазый человек может сделать кое-что для своей страны в политическом смысле, — это была бы великолепная картина, если бы, в один прекрасный день, я мог войти в Парламент, имея рядом с собой Алатею, вдохновляющую и поддерживающую во мне все лучшее. Как скажется в английском политическом обществе ее манера держаться, ее ум и критические способности. Не говоря уже о том, что я люблю каждый дюйм ее миниатюрного тела, какой поддержкой для всякого мужчины был бы ее ум. И я грезил у камина о сентиментальных, полных восторга вещах, о которых ни один мужчина не мог бы высказаться вслух или поделиться ими с кем-либо. Без сомнения, дневник большое утешение, — не думаю, что я мог бы прожить этот ужасный год моей жизни без него.