Элеонора Глин – Возрождение (страница 28)

— Может быть, они и не хотели цветов. Примите мой совет — лучший, что я могу дать. Платите своей секретарше жалованье, самое высокое, какое только она примет, а затем относитесь к ней так, как если бы ей было пятьдесят лет и она носила очки.

— Но она и носит очки — ужаснейшие, желтые в роговой оправе, — возбужденно заявил я. — Разве вы их никогда не видели?

Герцогиня сверкнула глазами.

— Я не говорила, что встречалась когда-либо с мисс Шарп, Николай.

Я знал, что дело было безнадежно и что, продолжая подобным образом, я только рисковал навлечь на себя неудовольствие моего старого друга. Таким образом, я отступил. Инстинктивно я знал также, что не встречу симпатии, если заявлю о своих честных намерениях.

— Я ничего больше не скажу об этом, герцогиня, кроме одного — если вы знаете этих людей и если когда-либо вам станет известно, что я могу чем-либо помочь им, обратитесь ко мне не считаясь с размерами помощи.

Она испытующе поглядела на меня и лаконически ответила:

— Хорошо.

Затем мы заговорили о других вещах и я постарался снова попасть в милость. Военное положение улучшалось. Фош[12] воспользуется своим преимуществом и в ближайшем будущем наступит какой-то конец. Когда я отправлюсь в Англию? Мы обсуждали все эти темы.

— Когда я выйду из рук докторов и у меня будут новые нога и глаз, я вернусь, и хочу тогда войти в Парламент.

Герцогиня сразу воодушевилась. Это было как раз по мне, это, а затем женитьба на какой-нибудь славной девушке моего круга — в выборе не должно было быть недостатка, так как большинство мужчин в моей стране убито на войне.

— Я хочу иметь такую исключительную женщину, герцогиня.

— Не тоскуйте по луне, сын мой. Будь доволен, если она будет достаточно воспитана для того, чтобы вести себя прилично — манеры современных девушек возмущают меня. Я стараюсь не отставать от времени, но эти новые моды прямо отвратительны.

— Вы думаете, что женщина должна быть совершенно невинна и не должна знать жизни, чтобы брак был счастлив?

— Никогда нельзя быть уверенным в том, что заключается в уме молодых девушек, но поведение должно быть прилично во всяком случае так, чтобы было что-либо, сдерживающее их, так же как и религия — теперь далеко не такая всепоглощающая, как в былые времена.

— Герцогиня, я хотел бы иметь кого-либо, кто мог бы страстно любить меня и кого я мог бы любить так же.

— Этого не ищут среди девушек, мой бедный мальчик, — вздохнула она, — это приходит уже после того, как знаешь и умеешь разбираться. Выкинь это из головы, такие вещи — искушения, которым противостоишь, если можешь, и во всяком случае не делаешь из них скандала. Любовь! Мой Бог, песня поэтов, которую нельзя найти на земле и получить удовлетворение. Она должна приносить вечную боль. Исполняй долг перед своей расой и классом, стараясь не примешивать к этому сантиментов.

— Значит, нет надежды, что я могу найти кого-либо, кого смогу полюбить по-настоящему.

— Не знаю, может быть, и сможешь в своей стране. Здесь обыкновенно всем очарованием обладает чужая жена, и если бы не правила приличия, общество не могло бы существовать. Все, чего можно требовать от молодежи, это, чтобы они действовали с достаточной скромностью и достигли бы осени своей жизни без скандала, сопровождающего их имя. Если добрый Бог прибавляет к этому и любовь, — тогда они действительно счастливы.

— Но, герцогиня, вы, с вашим великим сердцем, разве вы никогда не любили?

Казалось, ее глаза стали снова прекрасными и молодыми, они испускали огонь.

— Любила, Николай? Все женщины любят, хоть раз в жизни — и счастье, если это не сжигает их души. Счастье, если Господь Бог позволяет этой любви превратиться в любовь к человечеству. — Тихие слезы затуманили синий блеск ее глаз.

Я наклонился вперед и с глубоким чувством поцеловал ее руку, а в это время вошел старик слуга и она была отозвана в палату, но, уходя оттуда, я чувствовал, что, если бы между Алатеей и мной встало препятствие в виде семьи, для меня было бы бесполезно взывать к герцогине. Она могла понять горе, войну, страдания и самопожертвование. Она понимала любовь и страсть и все, из них вытекавшее, но все это сходило на нет перед значением фразы «благородство обязывает», господствовавшей в восьмидесятые годы, когда Аделаида де Монт-Оргейль вышла замуж за герцога де Курвиль-Отевинь. Единственное, что осталось — это протелефонировать Морису.

Он зашел на несколько минут, как раз перед обедом.

Он снова переспросил Ольвуда Честера из американского Красного Креста, и тот сказал ему, что мисс Шарп всегда была мисс Шарп, в течение всего времени, пока она работала у них, и что никто не знал ничего больше о ней.

Но если ее отец каторжник, ее мать в сумасшедшем доме, а сестра чахоточная я все-таки хочу иметь ее.

Правда ли это? Смогу ли я лицом к лицу встретить болезнь и безумие, входящие в мою семью?

Не знаю. Все, что я знаю это то, что какое бы проклятие не висело над остальными, оно не задело ее. Она олицетворенное здоровье, уравновешенность и правда. Каждое ее действие благородно и я люблю ее… люблю ее… вот!

На следующее утро она пришла, как всегда в десять, и принесла все главы книги, просмотренные и отмеченные. Так как ее отношение ко мне было холодно, насколько только возможно, то я не могу сказать, прибавилась ли к нему хоть тень презрения ко мне со времени ее последнего свидания с Сюзеттой. Может быть, Буртон сможет постепенно выяснять, что произошло между ними.

Я овладел собой и вел себя с деловой сдержанностью. У нее не было повода, чтобы обрезать меня или обеспокоиться. В двенадцать она собрала бумаги — и когда она оставила комнату, я вздохнул. В течение почти двух часов я украдкой наблюдал за нею. Ее лицо было маской, может быть, она и в самом деле сосредоточилась над работой. Ее руки заметно белеют. Думаю, их краснота была в какой то зависимости от ее брата, может быть, ей приходилось класть ему на грудь что-нибудь очень горячее. Никогда я не видел такой белой кожи, рядом с ее дешевым черным платьем она подобна перламутру. Линия ее горла напоминает мне мою очаровательную «Нимфу с раковиной», да и рот не так уж не похож на нее. Хотел бы я знать, есть ли у нее ямочка… но мне лучше не думать о таких вещах.

Теперь я решил сделать ей предложение при первом случае, когда только смогу достаточно собраться с духом для этого. Я решил даже, что я скажу. Я буду возможно деловитее и даже не скажу, что люблю ее — я чувствую, что если мне удастся обеспечить ее за собою, впоследствии у меня будет больше шансов.

Если она подумает, что я люблю ее, благодаря честности своей натуры, она может решить, что подло заключать со мной такую неравную сделку, но если она будет думать, что нужна мне только для исполнения обязанностей секретарши и игры на рояле, даже, если к моим чувствам к ней примешивается доля чего-то животного, презираемого ею, что я обещаю сдерживать, — она может почувствовать, что с ее стороны не будет ничего дурного, если она примет мое имя и деньги и не даст мне ничего взамен.

После завтрака, проведенного нами врозь, пришел Джордж Харкур и развлекал меня до четырех часов.

После длинного разговора на военные темы, мы, как обычно, перешли на Виолетту.

Она была совершенством. Она выполнила все, чего он когда-либо требовал от женщины, но все же, или, вернее, именно поэтому, она наскучила ему в то время, как новая самка без сердца и с умом кролика, страшно притягивала его.

— Как же вы поступите, Джордж?

— Конечно обману ее, Николай. Это печальная необходимость, на которую меня вынуждает мое доброе сердце.

В раздумье он курил.

Я рассмеялся.

— Видите ли, дорогой мой, нельзя быть жестокими с милыми созданиями, так что это единственный путь, ибо их ограниченная способность рассуждать не дает им возможности понять, что нет ничьей вины, когда перестаешь любить — все зависит от их собственного ослабевающего увлечения. Приходится продолжать и притворяться, пока им не наскучит самим или пока они случайно не заметят, что любовь принадлежит другой.

— Вы не думаете, что существуют некоторые, которым можно сказать правду?

— Если они и существуют, то я не встречал ни одной.

— Если бы я был женщиной, меня оскорбило бы больше, если бы мужчина счел меня настолько глупой, что меня можно обмануть, чем если бы он откровенно сказал, что не любит меня больше.

— Возможно, но женщины рассуждают не так. Вы можете доказать по всем законам логики, что это произошло потому, что они сами разочаровали вас, потому, что вы не можете контролировать свои чувства, — и все же, в конце ваших разглагольствований, вас будут обвинять в том, что вы ветреное животное и будут считать себя оскорбленной невинностью.

— Все это так трудно! — бессознательно вздохнул я.

— Что, у вас тоже какая-нибудь передряга, сынок? — сочувственно спросил Джордж. — В вашем случае с Сюзеттой деньги всегда могут все загладить — может быть, последнее время она причиняла вам неприятности?

— Я совершенно покончил с Сюзеттой. Джордж, как человек расплачивается за все свои безумства! Выходили ли вы из всех своих связей хоть когда-нибудь совершенно свободным.

Джордж откинулся в кресле, его выхоленное лицо, носящее, как правило, выражение добродушного цинизма, стало строгим и даже голос изменился.