Элеонора Гильм – Ведьмины тропы (страница 17)
Ведьма…
Степан плеснул вина в высокую чарку, не углядел краев, красный ручей потек по дубовому столу. Пусть течет! Не надобно мужика держать, опутывать словами…
– Обманщик! – гневно сказала Аксинья.
И как она здесь очутилась? Степан оперся о стол и попытался встать, пред глазами стоял туман. Ноги – чужие. Колени он, кажется, где-то оставил… Что за пакость?
– Какой ещ-щ-ще обманщик? Ты г-г-говори да д-д-думай, – отвечал он, вперившись глазами в угол.
Была там ведьма – и нет ее.
Степан стащил рубаху, сорвал с силой корень о пяти отростках и кинул подальше от себя.
– Степан Максимович, – лепетал кто-то рядом.
– Уйди! – страшно крикнул он, и лепет затих.
Выпил еще кубок. Да отчего-то вспомнил про скорую свадьбу, молодую невесту и ощутил во рту поганый привкус.
– Ч-ч-черт бы вас подрал, – сказал громко, скинул кубок и пузатую бутыль на пол.
Хозяин, Осип Козырь, перекрестился размашисто, без размеренности, Степан последовал его примеру. Для будущего родича накрыли богатый стол: гуси румяные с вертела, осетрина в бруснике, гольцы в кислых щах, поросята молочные, икра, утки да лебеди. Последние расправляли крылья на золоченых блюдах, словно вопреки здравому смыслу собирались взлететь.
– Благодарствую за угощение. Хорош стол, и дюжина гостей накормились бы, да не убыло. – Степан подозвал слугу, обмыл в чаше жирные пальцы.
Осип махнул, чтобы подлили вина, но гость пригубил пару глотков – в горле и сейчас стояло вчерашнее фряжское пойло.
Хозяин довольно потряс бородой, но не преминул кивнуть на кубок: мол, давай еще. Гость, превозмогая себя, отпил. Глоток, другой – можно повторить. И почуял, что уже не так тошно жить.
– Про войну с ляхами что слыхать?
– Что про войну?.. – Хозяин прогнал с лица улыбку, насупился. – Будет, не будет – Бог весть. Фома Катакузин, посол османский, о конце лета приезжал в Москву да речи пел. Вместе с турками пойдем ляхов воевать… Эх.
– И что ж, быть войне? – Степан почесал культю, что всегда зудела, лишь только речь шла про сечу.
– Черт один знает. Перемирие у нас с ляхами. Сказывают, патриарх Филарет обещал помощь военную, только ежели ляхи супротив договоренностей пойдут.
– Пойдут, ежели Бог последний разум отнимет.
– То-то и оно. А еще ведомо, – Осип заговорил тише, – дворян созывали. Только с западных уездов конницу не собрали… Скудность да нерадение!
– Да как же это! Мы, Строгановы, целое войско созовем, ежели надобно.
– Дворяне-то не мы, – усмехнулся в бороду Осип.
И то правда. С давних времен заведено, что Россию защищают служилые люди по Отечеству, коих дворянами зовут. Дело купеческое – торговать и казне царевой давать долю от своего богатства. Только времена недавние, когда самозванцы да иноземцы наводнили Русь, иное показали. Всякий купец гордился Кузьмой Мининым, что вместе с князем выгнал ворогов. Знай наших!
Долго еще говорили про государя Михаила Федоровича, про землю русскую, про наглецов из Речи Посполитой, что смеют Владислава по-прежнему именовать царем. Козырь знал обо всем, что происходило в Москве, был мужиком сметливым да разумным, Степан проникался к нему все большим уважением.
– Да что мы про дела государственные, точно некому про них думать! Давай о хорошем, зятек! – Будущий родич приобнял Степана да смачно, по традиции, расцеловал.
И не ведал мужик, сколь отвратен Степану этот разговор: приданое в четырех сундуках, солеварни, девица, что заждалась жениха. Он наконец запомнил имя, чудное, дикое… Перпетуя – есть от чего испугаться.
– А как зовете дочку дома, меж своих?
– Туя, – ответил Осип с гордостью.
Степан представил в постели девчонку, коей надобно шептать на ухо «Туя», чуть не застонал, чуть не ударил кулаком по столу. Так просто – сказать Козырю, мол, произошла ошибка, отдать все подарки и вернуться в родной дом.
Просто?
Он вспомнил все унижения. Окрики мачехи, свист плети, свою злость и желание выбить зубы всякому, кто скалится на вымеска. Долго притворялся, что не надобно ему наследство отцово, уважение его и людские согнутые спины. Да только оказалось иначе…
«Ежели волю мою исполнишь, наследство поделю меж вами троими, да тебе лучшее достанется», – повторил отец. Словно диавол, искушал.
Степан ушел посреди беседы. Резко встал из-за стола, попрощался с будущим тестем со всей любезностью, на кою доставало сил. В сенях пред ним мелькнуло девичье лицо – Перпетуя разглядывала жениха.
Дома он велел слуге облазить всякий угол горницы и найти оберег. Тот исполнил волю хозяйскую, отряхнул мешочек от пыли и тенет. И корень с пятью отростками вернулся на законное место – шею Степана Строганова.
3. Плевела
Анна вытащила на снег огромный ковер, которым застилали хозяйскую опочивальню. Кто бы сказал худое слово, ежели бы она за всю зиму того не сделала?
Анна следила за большим домом, точно за своим: мыла, чистила, скребла углы, стирала перед всяким праздником занавеси, отчищала донца горшков, – всякий день находила новое занятие. И ежели бы хозяева без упрежденья приехали сюда, не нашли, чем укорить.
Однако ж Аксинья и Степан Максимович давно не являлись на заимку. Дом, казалось, ждал своих хозяев, тоскливо скрипел ночами, жаловался Анне, вгонял в испуг малого Антошку.
Она била по ярко-красным цветам и синим птицам, по ягодам, что в обилии украшали зеленое поле. Хлопушка, сплетенная из лозы, мелькала в ее руках, точно заколдованная.
Анна с довольным вздохом разогнула спину. Что-то жгло меж лопаток, пекло огнем. Оправила подол – кто-то любопытный мог увидеть больше, чем надобно.
– Худые вести из Соли Камской, – резко сказал Витька Кудымов.
– А что ж стоял да молчал? – Анна не могла сдержать раздражения. Отчего ее в покое не оставит?
– На тебя глядел. – Кудымов подошел ближе, бросил взгляд на старую душегрею, что плотно обтягивала налитую грудь.
Анна крепче сжала в руке хлопушку. Как бы выбить из Витьки дерзость да похоть неумеренную!
– Что за худые вести? – Она перебирала в памяти измученную Аксинью, вредную Сусанну, потешную, не по годам спокойную Феодорушку.
Какая беда пришла, прилетела на темных крыльях?
– О том не ведаю. Велено передать тебе: поедешь с сыном в город.
Анна увязывала пожитки, ловила за подол рубахи сынка, что развеселился, услышав о поездке в Соль Камскую. Он бегал по теплым половицам возле печи, скакал, точно решил довести мать до ярости. А с ней сейчас подобное случалось быстро. Как смоляной факел вспыхивала…
– Утихомирься, сын! Сядь да помолчи, как ополоумел! – прикрикнула Анна.
– Ты гляди, дитя пугать не след, – проворчал Витька Кудымов. Он не ушел, сел на лавке и глядел на ее сборы. – Йома[40] придет да заберет!
Хотел еще что-то сказать, но поймал ее злой взгляд и умолк. Анну подмывало спросить, что за ёма, о чем таком говорит пермяк, но удержала дурацкое любопытство.
Посидел еще – не молвила ему больше ни слова. Ушел не попрощавшись, не подмигнув Антошке.
Наконец услышал ее настойчивое «прочь»? Анна сразу подумала: видно, не так нужна, ежели быстро отступился. И тут же устыдилась – негоже честной вдове о таком думать.
Тощий плешивый дьяк откашлялся, взял свиток и заскрипел пером. Писал он так быстро и размашисто, что стол – деревянный, неказистый – ходил ходуном.
Георгий Заяц притулился на узкой скамье. Зад его свешивался с обеих сторон, щелястая сидёлка кусалась, точно наказывала его неведомо за что. Дьяк писал, кашлял и не глядел на того, кому задавал вопросы. Молоденький помощник изредка косил темным глазом, молчал, но казалось, что страх деревенского мужика его забавлял.
– Заяц Федотов. – Голос тощего дьяка оказался громким. Поневоле вздрогнешь да убоишься. – Знаешь ты женку Аксиньку Ветер, ныне живущую в доме Степана Строганова?
Георгий таращил глаза на дьяка, и тот постучал по столу.
– Георгий Заяц, должен ты сказать, замешана ли сия женка в колдовских делах? Знаешь ли, что людей до смерти доводила? Иль еще о чем?
– В колдовских? – Заяц понял, губа его тряслась от волнения. Он прикрыл рот и продолжил: – Неведомо мне…
– Ежели сейчас ты будешь сидеть да на меня глазами лупить, я тебя в острог отправлю. Посидишь – вспомнишь. Огнем прижгу…
– Погоди, погоди! От пьянства она меня излечила. И детей моих на свет принимала.
– Колдовство?!
– Ничего не ведаю. Травы она знает, помогает людям… Худого не скажу.
– А слыхали мы, что на могиле твоей первой жены, – дьяк поглядел на грамотку, – соорудил заслон ты из хвойных деревьев. И тайные слова шептал по наущению женки Аксиньки. Сие делают, чтобы умерший не приходил к живому. Так?