Элеонора Гильм – Счастье со вкусом полыни (страница 48)
Плоть обманула. Брюховица сохранила все проглоченное за вчерашним столом, Степан лишь сплюнул тягучую, пьяную слюну. Он вернулся за стол, отдал должное щам и пирогам с морковью. Девчушка ушла – долг свой выполнила.
– Младшая дочка моя. Старшую я просватал за нижегородского купца. Ты уж прости, об ней разговор с отцом твоим шел, да так вышло, упорхнула краса. – Он развел руками. – Как тебе? Хороша? – подмигнул Осип.
– Нет, – просипел Степан. Лишь потом понял, что сказал неприятное отцу. – Красна, хороша девица. Сколько ей?
– Так на Пасху двенадцать будет. – Осип отхлебнул квасу.
Степан подавился – глотку сжало отвращение.
– Подрастет девка – самый сок, – радовался отец.
Степан отпустил Хмура и долго бродил по московским улицам, без боязни проходя по темным закоулкам. Он надеялся, что недобрые люди позарятся на разряженного мужика с обрубком вместо десницы, но ожидания его были напрасными. Целый и невредимый, он вернулся до темноты на постоялый двор, прочитал письмецо: «Степан, виление твое исполнили, на заимке с Анной и Лукерей. Пузо мое ростет и ростет, а на душе тоска».
Степан сжал обрывок бумаги, устыдился прошедшего дня. Худшая доля человеческая – не уважать себя, жить без мира в душе. Сегодня он понял, что впереди дни недобрые. И простить себя за содеянное будет сложно.
9. За бесчинство
Ноги словно остались там, в бредовом сне, где Аксинья вновь и вновь превращалась в белую птицу. Она нетвердо ступала на снег, и две молодухи держали ее под руки, точно старуху.
– Пустите, – гневно сказала она, те послушались. Медленно подошла к крыльцу, подняла ногу, пошатнулась, устыдилась себя – куда силы подевала, – вцепившись в перильца, пошла дальше, пот лился ручьем.
– Мамушка! – Красный, яркий вихрь закружил ее. Ласковые дочкины руки обнимали, тискали, и мокрый нос вжимался в ее душегрею. Жива, здорова Сусанна, свет в темной избе!
– Дай погляжу на тебя, – отстранила от себя дочку, любуясь синеглазкой. Негодница пряталась от матери, куталась в платок, боялась взглядов.
Аксинья сдернула его, открыв глазу каштановую косу, а Нютка все отворачивала от матери лик. Неспроста ныло сердце, исходило болью. Злодейская рука изувечила кровинку, нежную, медовую щеку рассекло лезвие… Помоги, Богоматерь! В голове Аксиньиной билось одно: «Наказать, да со всей жестокостью».
Затихли разговоры, разбрелись по горницам все обитатели большого дома. Горбунья качала в зыбке Феодорушку, причмокивала губами, Аксинья была ей благодарна за помощь. Вернутся к ней силы, заберет младшую дочку в свои руки, и никому, ни единой душе не отдаст. А пока…
– Отчего Лукашин ребенок в твоей горнице? – Нютка с подозрением глядела на младенца в зыбке.
– Не о том речь ведем, – нахмурилась Аксинья. – Что с лицом, Сусанна? – Аксинья знала все ответы, но глядела сейчас на дочку свою, ждала правды.
– Я… Не виноват он! Ты и так все знаешь, Еремеевна все рассказала!
– А скажи ты, дочь, как все было.
Нютка путано, взахлеб, будто слова не умещались во рту, говорила о том, как Илюха, Семенов сын, учил ее новой забаве, как проворен он был, как ловко нож летал в стенку. Настаивала, дуреха, что нет его вины: «Сама я дернулась, сама». Аксинья слушала ее. Темное, мрачное поднималось из самого нутра ее. Ненависть к незадачливому парнишке, его ненадежному отцу, ко всему их семени птичьему…
– А помнишь ты, как чуть Богу душу не отдала? Так погляди на ногу – и сейчас шрам змеится! А помнишь, как дядька твой сгорел? Возьму тебя в Еловую, на могилку сходим. Где Илюха Петух, там беда твоя, горе мое – и с тем ничего не поделать!
«Не виноват, не виноват», – повторяла Нютка, когда мать отправила ее в горницу. Ушла она давно, а в ушах Аксиньиных все стояло дочкино отвратное: «Не виноват».
Горбунья качала младенца, счастливая в своей невозмутимости. Протянула его матери, молоко из полной груди сразу брызнуло в открытый рот. «Избави святая покровительница Феодора Царьградская от упрямства и слепого преклонения перед мужчинами», – повторяла Аксинья, надеясь, что Преподобная простит опечаленной матери вольность речей.
Давно не чуяла она в себе такой безудержной ярости. Силы, что могла сбить с ног вола… Аксинья ходила из угла в угол, Еремеевна увещевала ее, просила успокоиться.
– Да где ж они? – Аксинья принималась за шитье – крохотную рубашонку, но знала, что и стежка не сделает. Не сейчас.
Ближе к обеду заскрипели ворота. Дворовые псы залаяли, возвещая, что в ограду зашел кто-то чужой. Аксинья глубоко вздыхала, ища мудрой умеренности и справедливости. Но находила только одно – свирепое желание кинуть нож точнехонько в лоб. Точно отрок-переросток.
Третьяк поклонился Аксинье – сейчас в нем не было и тени насмешки. Он толкнул вперед двоих, в толстых тулупах, неловких, выдернутых из родной избы. Оба склонились так низко, как могли. Она глядела на них – дивилась судьбе. Семен, старый друг, полюбовник, помощник и предатель, о котором забыла, не смел поднять взгляда. И ей вдруг сделалось смешно. Стыдно за себя, за то, что было меж ними давно – и без разума.
Илюха шарил глазами по закоулкам, видно, искал Нютку. Ишь, размечтался! Аксинья велела Анне приглядывать за дочкой, чтобы глупостей не наделала.
– Семен Петух, сын твой Илюха сотворил бесчинство с дочкой моей! Ведаешь о том? – Голос Аксиньи заполнил теплые сени, ударил в оконца слюдяные. Не ведала она о таком даре.
– Бесчинство? Да как же?
Надо же, излечился Семен от глухоты своей, слышит что надобно. Она разглядывала худое, подъеденное первыми морщинами лицо, глаза цвета травы – и оставалась равнодушна к прошлому.
– Кинул нож твой сын! Дочка моя чуть глаза не лишилась, – сказала тише и проще.
Илюха задвигал желваками, видно, хотел возразить, но отец успел дать ему подзатыльник, шепнул: «Молчи, олух!»
– Виноват, прости подлеца. Не со зла он… Как вину-то искупить?
Семен говорил так, словно Третьяк не стоял за его спиной с оголенной саблей, не сидели рядом Еремеевна и служанки, что бросили все дела ради сегодняшнего судилища. Сладко, будто Оксюше, смешливой, забавной, из другой жизни… Напоминал об озере, о медовых словах и ласковых руках своих. Глупец!
– Оскорбил твой сын дочь купца. И… – Аксинья утром просила совета у дьяка и запомнила все, что сказал знающий, – взыщут с тебя рубль.
Семен пошатнулся, в такой страх его повергли слова.
– Смилуйся, ради Иисуса Христа! Нет у меня таких денег. – Мужик упал на колени, и Аксинье тошно стало от того, что сама она устроила.
– Встань. Я сына твоего хочу услышать. Говори! – Она смотрела на Илью и понимала, что могла бы сама забить до смерти.
На погибель дочке послан, на бесчинство. Убрать, услать, защитить Нютку!
– Илья, проси милости, – вновь шептал несчастный отец, а отрок молчал, вперив глаза в пол, отскобленный до белизны.
Третьяк завозился, явно желая дать наглецу оплеуху. Все ждут слов какого-то сопляка, точно он священник у алтаря.
– Пусть Нюта скажет правду, – вымолвил Илюха.
Аксинья поняла, что сердце ее не сыщет милости для наглого сына Семенова.
Вечером Третьяк отхлестал кнутом Илью. Аксинья, слыша крики его, вспоминала обо всем, что сотворил отрок, и шептала: «Поделом».
Уже седмица минула после возвращения с заимки, жизнь в строгановских хоромах потекла по-старому. Великий пост утихомирил всех. Лукаша проводила дни с улыбчивым сыном, ходила с ним взад-вперед, взяв за цепкие ручонки, всякий улыбался, глядя на заботливую мать.
Еремеевна и ее работящие внучки скребли, мыли дом, что и так сиял чистотой. Анна ждала вестей о своем беспокойном муже, непрестанно молилась и с каждым днем становилась все бледнее – даже рыжие волосы ее утратили сияние.
– Спасибо тебе за помощь. – Мешочек с монетами перешел в крепкие обветренные руки повитухи. Горбунья кивнула, развязала льняной шнур, пересчитала плату и, оставив себе несколько монет, остальное протянула Аксинье. – Твое все, ежели бы не ты… Спасла нас – и меня, и Феодорушку.
Аксинья знала, что рожала тяжело, как почти всякая немолодая мать. Утроба исторгла дитя раньше срока. Криком исходила в первый раз, рожая Нютку, а здесь улетела в первую же ночь туда, откуда порой не возвращаются. Анна Рыжая долго описывала умелые руки Горбуньи, что вытащили Феодорушку. Аксинья вернула деньги повитухе, повинуясь безотчетному порыву, обняла ее, ощущая вздрагивающую благодарную спину, прослезилась и сама. Она повторяла Горбунье раз за разом: «Оставайся у меня, дам тебе кров и пищу», но та трясла головой и показывала руками: хочу уйти.
Хозяйка проводила повитуху до ворот, перекрестила ее и пожелала процветания. Она, полюбовница богатого купца, откусившая изрядный кус от каравая удачи, ощущала свое сходство с горбатой повитухой. Ту и за человека-то не считали, видели за уродством, немотой глупость и второсортность. Аксинья не знала о судьбе ее, не знала о прошлом, о доме и родных, но сейчас, прощаясь с повитухой, чувствовала в сердце пустоту. Иногда в жизни появляются люди, что становятся ближе иных родичей.
Она вернулась в горницу, вытащила из богато украшенной зыбки Феодорушку, прижала к себе дитя. Так и не набралась смелости: не раз обмакивала перо в чернила, выводила: «Степан», ставила жирную помарку, тем заканчивала письмецо. Строганов ждал рождения сына, наследника, и страшилась от него услышать гневные слова.