Элеонора Гильм – Счастье со вкусом полыни (страница 22)

– Долго мне рассказывать. Долго да маетно. Потаскуха, потаскуха, все она виновата! Говорил, а вы… Не верили, и что теперь? Что натворил я? Она с ним… А я что? – От шепота Тошка перешел на хриплый крик, и Аксинья в страхе оглянулась: не услышал бы кто странности, что глаголет сейчас парень.

Она взяла его за руку, мимоходом ощутила, какая она холодная, словно неживая, и втащила в дом. Укромное место она отыщет.

– Что натворил ты? – строго спросила Аксинья и встряхнула пучок крапивы. Слабые глаза Потехи пропускали желтые, изъеденные листья, а она предпочитала сушить отборную траву.

Тошка не отвечал, и Аксинья все ж подняла на него взгляд. Парень сел на сундук и свесил головушку свою, всем видом выказывая, как велико горе.

– Ты за помощью моей пришел, – смягчила тон Аксинья. – А как же мне помочь тебе, не знаючи, в чем дело?

– Вольная нужна мне. Вольная… Иначе смерть.

– Да где ж я тебе возьму вольную-то?

– Строганова своего попроси. Говорят, он с рук твоих ест.

– Говорят, в Москве кур доят. Ишь какие слухи ходят, – возмутилась Аксинья, да тут же осеклась. Вспомнила, как теплые губы Степана касались ее ладошки, как собирал он моченую бруснику по ягодке, хвалил вкус яства, приправленного медом. Правду говорят в Еловой. А супротив правды не пойдешь.

Тошка рассказывал, что сотворил, рыдал, словно шестилетний мальчишка, которому она когда-то мазала цыпки простоквашей. Аксинья только и могла, что повторять: «Все пройдет».

Уговорились: Тошка вернется через несколько дней в Соль Камскую, Аксинья постарается ему помочь.

Она проводила гостя до ворот, дала алтын и краюху хлеба, помахала рукой на прощание и, почувствовав ласковое прикосновение мокрого носа, погладила Черныша. Пес знал, что хозяйке плохо, но ничем помочь ей не мог.

Черныш прижился в солекамском доме, как и Аксинья с Нюткой. Его, веселого и беззлобного, решили не сажать на цепь, и задира носился по двору, дразнил огромных псов, охранявших строгановское добро, впрочем, успев подружиться с каждым из них, и звонко лаял на каждого, кто рискнул зайти во двор.

– Гляди, как болтается, скрипит на ветру. Говаривают, отца убил.

– Изверг рода человечьего.

Две бабы без лиц долго обсуждали Тошку, Аксинья силилась подойти и влепить им затрещины, только что-то ее не пускало, сдавливало горло… Внезапно опустила она глаза и увидела, что земля качается под ногами. И все тело ее содрогалось в одном колебании с Тошкой. На той же виселице вздернули Аксинью, бабы с хохотом показывали на ее голые ноги и кричали: «Ведьма».

Проснулась в поту, долго лежала, глядя в темный потолок.

Уже не заснуть.

Аксинья зажгла свечу – отвыкла, богатейка, от простой лучины, поправила постель – скоро выглядела так, будто никто и не спал на ней.

Как найти слова и убедить Степана? Как помочь Тошке? И не берет ли она на себя новый непомерный грех, пытаясь спасти его от правосудия? Она вспомнила вдруг, как описывали ад пастыри: огненная печь, где вечно корчатся в муках грешники.

Звонкое тявканье Черныша и глухой лай сторожевых псов оборвали ее никчемные мысли. Прислушалась, и радостное предчувствие накрыло. Несчастный Тошка, беда его – все ушло из головы.

Степан и его люди, уставшие с дороги, уже открыли ворота, завели во двор коней, старый Потеха зажег масляные факелы во славу хозяину. Аксинья остановилась на пороге, глядела на поднявшуюся суету, ждала.

– Посреди ночи встречаешь? Не спалось? – вместо приветствия пророкотал Степан и обнял ее за плечи.

– Знала, что сегодня приедешь, – поддержала его насмешливый тон Аксинья, вдохнула знакомый запах. Мужской и лошадиный пот, дым, кожа, речная сырость, тина – никто не назвал бы его сладким да приятным, но ей, дурочке, он казался лучшим во всем мире.

– Ведьма, кто ж сомневался-то! Голуба, ты слыхал? Говорит, чуяла, что вернемся! – Степан отпустил Аксинью, мимоходом скользнув шуей по ягодицам.

– Много языком мелешь, – улыбнулась Аксинья.

– Забыл сказать – с нами гость. – Степан махнул рукой в сторону стройного невысокого мужчины с узкой бородкой-клинышком. И сразу скрылся в доме, оставив Аксинью разбираться с незнакомцем.

– Здравствуй, хозяйка, – склонился тот легко, точно не провел дни в долгой дороге. Перед ней стоял молодой мужчина, парень лет двадцати, не боле.

– Можно звать тебя тетей? – бесхитростно улыбнулся гость, и Аксинья ощутила, что земля уплывает из-под ног.

– А как… Как звать-то тебя?

– Митя, Митрофан. Ты не узнала, да откуда бы? Я сын Митрофана Селезнева. Мать моя, Василиса Васильевна, сестра твоя родная.

Аксинья вглядывалась в открытое улыбчивое лицо, силясь отыскать в нем черты старшей сестры, злыдни да угрюмки. Нет, не похож на родителей, яблочко далеко укатилось от родного деревца. Или душа его такая же темная, подозрительная?

– Ишь как мы тебе родича по дороге нашли! – похохатывал Голуба. – Суденышко течь дало, они бедствие терпели, а мы вишь как…

– Да какое бедствие! За каменюки днищем зацепились… У нас везде свои люди есть, уже на подмогу спешили, – хорохорился Митя. Хоть и показывал в улыбке крепкие зубы, видно было: задели слова за живое.

– Так отчего помогли мы, а не люди ваши? Парень, не обижайся, если где слово сказали резкое – устали с дороги.

– Пойдем, постелю тебе и людям твоим, – сбросила оцепенение Аксинья. – Без крова и пищи не останетесь.

– Благодарю, тетушка, – склонился Митя. Пред Аксиньей встал отвратный образ матери его, Василисы. В пору перекреститься!

Посреди ночи дом ожил. Суетились Еремеевна и ее внучки, дед Потеха кряхтел у печки, Нютка белкой прыгала возле отца и Голубы, забыв о своих обидах.

– А струг как тряхнет… Аж сердце ушло в пятки! – рассказывал о своих злоключениях Митя. – Я же сызмальства по рекам, с отцом да братом. Но такой беды…

– А ты правда утонуть мог? – спрашивала Нютка, мать поджимала губы: не подобает девице так вольно вопросы задавать. Хоть и брат пред ней стоит – так первый раз в жизни видит его.

– Да с чего бы? Я в огне не горю и в воде утонуть не могу. Порода у нас крепкая! – показывал белые зубы Митя.

Нюта продолжала свои расспросы – и отчего же нет робости и стеснения пред незнакомыми людьми? – он отвечал, смеялся, принял интерес ее безо всякого пренебрежения.

Аксинья отвела гостям дальнюю клеть, велела служанкам навести порядок, положить соломенники, принести подушки да тонкие одеяла, поставить шандал с тремя толстыми свечами, чтобы гости с Великого Устюга худого не подумали. Она окинула быстрым взглядом повалушу: все ладно, Маня и Дуня успели стереть пыль да обновить занавеси. Клад, а не девки! Она похвалила их, на полпути, в холодных сенях, остановилась перевести дыхание.

Без умысла привел Степан в свой дом родича Аксиньи… Да предпочла бы она не видеть его во веки вечные. Не лучшие воспоминания пробудил в ней племянник, обошлась бы без этой нечаянной встречи. Ни капли приязни не было меж двумя сестрами. Аксинья и Василиса не виделись давно, с той самой поры, как осталась младшая без мужа да с клеймом грешницы, как старшая вылила на нее гнев свой и неуместную зависть.

Аксинья зашла в истобку – и не сдержала довольной улыбки.

Еремеевна вытащила из печи горшок с теплой кашей – вестимо, у каждой хозяйки должна быть припасена еда для голодных и усталых – и поставила посреди стола. Путники щедро накладывали себе в миски варево, уминали за обе щеки, не уставали нахваливать кашу, каравай да моченую бруснику. По их словам выходило, будто бы не ели они никогда в жизни такой ароматной каши, такой сладкой ягоды. Еремеевна суетилась возле гостей, не поминая про старую спину.

Нюта и Малой, поглядев на пиршество, выпросили миски да ложки и уселись здесь же, точно не ночь на дворе, а белый день. Оба чавкали, с азартом ели, дочка заливалась смехом, глядя на перепачканную бороду новообретенного братца, а Митя дурашливо злился.

Аксинья приглядывалась к нему, слушала рассказы и вдруг поняла, что сквозь раздражение и страх пробивалось родственное чувство. Что-то теплое всколыхнул в ней Митя, в котором текла кровь Ворона.

Тогда, двадцать лет назад, он был забавным каганькой, просился к Оксюше на руки, играл яркими бусинами. Теперь мужчина, красавец, радость родительская.

Все поставили приехавшие с ног на голову, да только не было в строгановских хоромах человека, который бы не радовался долгожданной суматохе. Аксинья оглядела стол: все с мисками да ложками, довольны и заняты делом. Еремеевна ей подмигнула: сама управлюсь, не малое дитя.

Степан, словно ночной проворный зверь, незаметно скрылся от домочадцев и гостей, и она хотела тотчас же с ним поговорить.

– Аксинья, давай после. – Он стоял в одних портах возле стола и, поднеся тощую грамотку к свече, читал.

– Я подожду. – Она села на лавку, но, усмотрев разбросанные по горнице вещи, разогнула уставшую спину, принялась отряхивать, разбирать: порты на стирку да на штопку, кафтаны и шапки на чистку.

– Шапку отдай! Иди к себе, – пробурчал он. На миг оторвавшись от грамотки, следил недобрым взглядом за Аксиньиными движениями. – Малой справится.

– Не может мужик чистоту навести, бабья это забота, – она спорила и сама себе удивлялась.

– Бабья, говоришь? – Он отложил грамотку на стол, схватил Аксинью за руку, остановил ее суету.

– Бабья, – кивнула она.