Элеонора Гильм – Багряный рассвет (страница 4)
Изжарив вторую сковороду, за еду принялись бабы – добавили каши, чтобы варева поболе было. Остатки прибрали – тем и обедать можно.
Полюшка давно спала в зыбке, потешно подложив ладошку под круглую щечку. Катька моргала рыжеватыми ресницами и зевала, ее положили под бок к мирно сопящему Фомке, поближе к печи. Домна загостевалась. Она словно ждала, пока детвора угомонится, чтобы начать какой-то разговор.
Так оно и было.
Сморило Евсю. Девка перемыла плошки да миски, подштопала свою одежонку, а потом свернулась клубком под набросанными на лавку шерстяными тряпицами.
– Гляжу на тебя: будто во сне ходишь, – начала Домна так неожиданно, что Сусанна вздрогнула.
– Отчего же? Все как надобно…
И, чуждая лжи, оборвала речь. Можно отгонять тревогу, писать матушке благостные письма. Да не утаить морока – ни от себя, ни от чуткого подругиного глаза.
– Из-за Петра маешься? Али как? – Домна сама открывалась до дна, сказывала о худом и хорошем без утайки. А такое молвить сложно…
Сусанна сказала другое:
– Не знаю, кто сидит в утробе моей. Не чую…
А Домне того было довольно, чтобы нахмуриться.
С самого детства боялась пойти по стопам матери – знахарки, травницы, той, кому вослед шипели «ведьма». Не помогала варить снадобья и тайные зелья, затыкала уши, чтобы заговоры не отравили их чистоты. Молила о помощи Господа, чтобы смилостивился над матушкой, над всем их непростым семейством.
Только известно: хочешь отвести от себя беду, молчи о ней, даже думать не смей. Сусанна молвила. И обрела дар, какой и представить страшно.
Впервые ощутила что-то неясное, когда смотрела вослед Лизавете, подруге-подруженьке, змее подколодной. Той самой, что мать ее, Аксинью, отправила в острог и чуть не сгубила. «Дитя больше не родишь!» – крикнула тогда ей вослед. Нет, не пустую угрозу – правду.
Когда носила первенца, сразу сказала: сынок там. Кто верил, кто посмеивался над ней. Где такое ведомо, чтобы баба знала, кого носит, – дочку иль сына? Отродясь такого не слыхивали – даже мудрые старухи вроде Леонтихи.
Сусанна родила, Домна сказала: «Дар у тебя», – и шлепнула Фомушку по круглой гузке, будто он, а не его молодая матушка был отмечен.
Потом стало тяжелей. Сусанна чуяла, кто сидит в утробе всякой бабы на сносях: сын – у невестки Парани, дочка – у Домны, двойняшки – у старой вдовы, дочка у Олены, женки Свиного Рыла… «Сразу помрет их сынок», – поняла, увидав соседку уже здесь, в Тобольске.
Как чуяла то, что составляет для всех тайну за семью печатями, и сама сказать не могла. Другие видят в тучах над лесом скорый дождь, отыскивают место, где надобно рыть колодец, знают, что в перелеске водится темный соболь, а Сусанна всякой бабе на сносях могла сказать, сын у ней или дочка. Хотела написать матушке, вдруг она что посоветует, подскажет. Да не решилась доверить грамотке.
– Такое открывать людям нельзя, при себе держать надобно, – советовала Домна. Будто и так не ясно!
Держалась, говорила только самым близким, шутила, будто выдумывают все, нарочно ошибалась.
А теперь боялась своего дара и будущего.
Обустроившись в острожке, занялись делом, за коим отправил сюда князь Хованский, достойный воевода города Тобольска. На юг, по Иртышу и его притокам, расселялись татары – добрые ясачные, кои презирали Кучума и его наследников, когда-то обложивших их непомерной данью. Но жили они близ степи, быстрые кони и длиннокрылые птицы часто доносили до них самые свежие вести.
В юрте, крытой толстым войлоком, было тепло. На очаге булькал котел – по-татарски казан. Пахло жирным мясом. Татарин средних лет, Хабур, местный старейшина, сидел супротив Петра. Его узкие, мудрые глаза казались сощуренными от сдерживаемой усмешки. Он говорил по-русски с трудом. Потому молодой Яким тихо, со всем уважением, сказывал на татарском Петровы вопросы:
– Не являлся ли кто незнакомый? Не спрашивал ли, есть ли рядом казаки и служилые? Не пытался ли купить пищали или порох? Не подбивал на смуту?
Хабур отвечал обстоятельно, словно от того зависел покой его семьи (впрочем, так оно и было): чужаков не видел, смутьянов в их роду не любят, сами могут побить палками. Потом, тронув Якима за руку в красном кафтане, что-то добавлял быстро, с насмешкой.
Такое стерпеть сложно: при тебе, да на чужом языке шутят. Петр перебирал вервицу и радовался своему терпению, ему яриться никак нельзя.
Потом, по обычаю татар, они долго пили кобылье молоко, ели баранину. Петр отговаривался постом, но все ж его заставили оскоромиться похлебкой. Хабур позвал сыновей и племянников к столу, стал мягче и принялся сам, на корявом русском расспрашивать Петра о хозяйстве его, о жалованье, о детях.
– На царя бегать? Богатый? Рубь? – Он щелкнул пальцами и изобразил круглое что-то вроде монеты.
Яким быстро сказал, видно, назвав жалованье в деньгах, понятных своему сородичу.
– Много сын? Сколько?
И Петр, чуть помедлив, показал два пальца. Будто дали ему выбор.
Когда возвращались в острожек, спросил Якима, над чем смеялся старейшина. Молодой татарин, бойкий, проворный, быстро приноровившийся к непростой казачьей жизни, вдруг молвил:
– Смеялся, что я крестился да за три копейки служу царю. Говорил, что пас бы его стадо, куда богаче и сытнее жил. Эх! – И тяжело вздохнул.
Боле они к тому разговору не возвращались. Яким узнал другое, куда более важное, у двух местных. Оказалось, что старейшина лукавил. Дымом стелился слух по заиртышским землям: Кучумовичи скоро вернутся.
Петр Страхолюд и его люди, не жалея ног и широких, подбитых оленьим мехом лыж, обошли все окрестные улусы. Вызнали не много. Но и того было довольно, чтобы отправить грамотку.
– Сказывают, весной калмыки пойдут воевать. Тару, Тобольск, Томск, Кузнецк – о том неведомо. Собирают они силы, соблазняют местных.
«Беда будет», – прошептал Петр, притиснув воск к грамотке. И отчего-то захотел обнять синеглазую женку – да чтобы не вырвалась.
– Ма-а-амушка!
Дочка говорила сладко, так, что сердце Сусанны тут же заходилось нежностью. Только того она старалась не показывать – вырастет Полюшка баловницей, себе да родителям на беду.
Дочка стояла в одной льняной рубашонке, не замечая студеного дыхания зимы, и просилась на руки. Фома да Тимоха оставляли ее, младшую, в избе, и каганька скучала, мурлыкала что-то себе под нос, дергала за косы тряпичниц – подарок матушки, забавлялась с деревянными кониками, зайцами и медвежатами, отвлекала мать от стряпни.
– Ма-а-амушка!
Сусанна вздохнула: что за дитя! Лишь когда калач посажен был в печь, мучица до единой пылинки стряхнута в берестяной туес, стол оттерт да отмыт, она посадила на колени свою сероглазую радость и запела:
Дочка заливисто хохотала, подпрыгивала, будто непоседливая птичка, размахивала ручонками-крыльями, когда мать подбрасывала ее вверх, щекотала и сама с удовольствием пищала, когда мать скребла заскорузлыми от работы пальцами нежную кожицу под мышками.
Евся уже привела со двора сынков, те сели за стол уминать каравай с гороховой кашей, а Сусанна все нежничала с дочкой на коленях. Та, уморившись, заснула, прижалась ухом к материну животу – словно слушая, какие песенки поет спрятавшееся там дитя. И, глядючи на ее сладкий сон, хотелось забыть обо всех тревогах.
– Ама? – Тимоха сказал то, о чем не осмелился молвить родной сынок.
Оба ревниво косились на сестрицу, на спокойную мать, будто ощущали себя обделенными. И, получив разрешение, запрыгнули на ту же лавку, крытую льняной рогожкой, да с куделью, чтобы задкам было помягче, посмеялись, покрутились: Тимоха строил рожицы, а Фома тихонько кукарекал, будто молоденький петушок, только пробующий свой голос. И скоро заснули, привалившись к материным бокам.
За столом собралась веселая ватага. Один байки сказывает про баб с тремя грудями, другой ножом похваляется – якобы особый, заговоренный, всегда в цель попадает. Пенное льется рекой. И тут один из людишек, морщинистый весь, с руками-ветками, молвит:
– Мясца захотелось, братцы. Давайте отведаем.
Все гогочут и почему-то тянутся к Ромахе. Сапоги снимают с него, одежу, разжигают огонь в очаге да готовят вертел…
– Петр, помоги! – кричит он, да будто и крика не слышно, так, мычание.
– Надобно тебе, братец, послужить с честью, – непонятно отвечает тот и вытаскивает вервицу.
Которую ночь он видит сон. Все один и тот же.
Проснулся, попил студеной водицы, ощутил на губах то ли крик, то ли стон. Казаки, что лежали тут же, вповалку, кажись, и не думали просыпаться, чтобы услышать, как худо одному из них.
– К чему ночью видеть страшное? – Ромаха замялся, не ведая, как и объяснить. – Пирушка, веселье, а потом вокруг все злые, враги… Убить хотят. Чего хотят? – осмелился спросить у старого казака. Тот был известен по всему Тобольску как сновидец.
– Ежели пирушку видел, так неприятности будут, убить хотят – значитца, удача от тех! – Старик ткнул вверх палец, будто пытаясь достать до потолка избы.