Элеонора Бостан – Дар (страница 28)

Тогда он не думал о том, кто эти люди вокруг и как они попали в его квартиру, в сумеречной зоне свои ценности, как например прекрасная роза, выросшая вдруг на покрывале прямо возле него, он мог поклясться, что не видел ничего прекраснее. Ее лепестки были красными, как кровь, но они блестели и переливались, как будто были покрыты алмазной пылью. Он помнил, как хотел сорвать розу, но рука раз за разом проходила сквозь нее, тогда он просил обладательницу заботливых рук помочь ему, но слова почему-то превращались в кашу и теряли смысл, он сам не понимал, что говорит и одновременно точно знал, что просит сорвать розу.

Были и кошмары, какой-то черный и мохнатый карлик смотрела на него из кресла, иногда хитро подмигивал, как будто говорил: «знаешь, приятель, сейчас они уйдут, и мы классно повеселимся. Я давно уже жду». И тогда Антон пытался прогнать его, пытался сказать, что там в кресле сидит странное и страшное существо, хотел попросить не оставлять его наедине с этим карликом… А потом он проснулся от того, что карлик сидел на нем и душил, сжимая горло мохнатыми и на удивление сильными пальцами. Возможно, Антон кричал, возможно, его крики спугнули демона.

Те три дня разбились на осколки, и сложились в какой-то безумный калейдоскоп, смотреть в который Антону совсем не хотелось. На четвертый день он проснулся, когда багровый закатный свет заливал комнату, голова гудела, все мышцы болели и ныли, как будто эти три дня его кто-то безжалостно избивал, а во рту было суше, чем в пустыне. Но он был в сознании, он был собой, никаких карликов, никаких роз. Только он и реальность.

Закат пылал над городом, и Антону вдруг нестерпимо захотелось увидеть его, три дня в параллельном мире, где вещи не имели четких очертаний и форм, а реальность иногда становилась жидкой и просто стекала куда-то во тьму, заставили его почувствовать тоску по обыкновенным и привычным вещам. Он попытался сесть, но силы покинули его вместе с лихорадкой, казалось, вместо мышц остались ветхие лохмотья, отчаянно протестующие против любых нагрузок. Я останусь прикованным к постели, подумал в ужасе Антон, понимая, что это был бы логичный финал его истории, и одновременно ощущая, как к горлу подкатывает паника. Он не хотел кричать, чувствовал, что накричался за последние сутки и, возможно, для криков еще буду поводы, а в тот момент он глубоко вдохнул и начал прислушиваться к своему телу. Нет, парализованным он не был, уже хорошо. Руки и ноги слушались его, просто им не хватало сил выполнить все команды мозга.

Может, теперь всё? Эта мысль пришла помимо его воли, и отвечать на этот вопрос ему не хотелось, но… он столько вытерпел, он выбросил проклятую монету, и важнее вопроса в его жизни еще не было, он это знал. Может, это был последний шторм, жестокий и опустошающий, но последний. Может, она вложила все свои силы, чтобы отомстить, сделать гадость напоследок, а теперь всё это в прошлом, шторм ушел, и ему теперь предстоит разбирать завалы и заново отстраивать себя и свою жизнь. Это было бы самой лучшей работой, самым великим счастьем.

Он сумел сесть только с помощью Риты, говорить тоже было сложно, и на большее, чем слабый шепот он оказался неспособен, но это были связные и осмысленные слова.

– Закат, – прошептал он, протягивая тонкую бледную руку к вошедшей Рите, – я…хочу… посмотреть…

Он видел испуг на ее лице, понимал: она думает, что он снова бредит, поэтому попытался улыбнуться, и она поняла.

– Мы думали, ты не выживешь, – плакала она, осторожно усаживая его в постели, – Слава Богу, мы уже почти не ждали… мы так боялись…

Острожные всхлипы перешли в рыдания, стресс, испытанный за последние три дня требовал выхода. Услышав ее плач, в комнату ворвалась Аннета, и Антон увидел на ее лице то, что предпочел бы никогда не видеть – она думала, что он умер, она не сомневалась, что слезы подруги вызваны именно этим.

Голова кружилась, но он все равно смотрел на воспаленное и болезненно-красное солнце, и тихая, робкая радость шевелилась в его душе. Да, он слаб, да, он побывал в аду, но сейчас он здесь, в нормальном мире, где людей не душат во сне мохнатые карлики, а розы с сияющими лепестками не растут прямо из простыней. Они обнимали его, обе плакали, а Антон не сводил глаз с пылающего неба, по облакам как будто разлили огонь, и он шел из тьмы на этот огонь и, кажется, вышел.

Потом он выпил тарелку бульона, слушая жуткий рассказ о потерянных сутках. Оказывается, они вызывали скорую помощь и не раз, но приехали врачи лишь однажды, посмотрели на него, покачали головами, сказали, что до больницы уже не довезут, и отбыли. Но сделанные ими уколы помогли ему ненадолго прийти в себя, тогда он просил пить, он это помнил. Просветление длилось недолго, ему снова стало хуже, но «скорая» больше не приехала.

– Они поставили на тебе крест, суки, – прошипела Аннета, – чтоб им такое же испытать.

На том его первый день в нормальном мире закончился, он уснул и не видел никаких снов. А на следующий день они устроили большой совет.

Антон рассказал им, как избавился от монеты, но опустил подробности, почему-то он не хотел, чтобы ее местоположение знал кто-нибудь, кроме него. Он сказал, что выбросил ее, а они не спросили где и как. Вопрос о том, было ли всё, что происходит с ним от той самой монеты или нет, уже не поднимался, все приняли это как данность. И сейчас, сидя в такси и мысленно возвращаясь к тому разговору, Антон снова удивился, как покорно мозг принимает новые правила игры, даже самые дикие. Нет, сначала он возмущается, протестует, не желает сдаваться, но сдается так легко, как будто вся его броня сделана из картона. И держится за новую картину мира, как застенчивый ребенок за любимую игрушку, пока мир не решит снова отнять привычное и внедрить новое.

О новом Антон мог только мечтать, пока же его жизнь ничуть не изменилась, даже после того, как дьявольская монета ушла из нее. Или ему казалось, что ушла. Жар спал, но слабость осталась, она была просто чудовищной, он еле держался на ногах, а встав с постели на второй день своего возвращения из сумеречной зоны, он обнаружил, что коленные суставы распухли и стали ватными. В итоге передвигаться по квартире он мог, только опираясь на спинку стула, как дряхлый старик. Но в тот день он был рад и этому, все же, он мог ходить, мог смотреть на мир, мог думать. А это сейчас единственное, что оставалось.

Они расположились на кухне, как трое заговорщиков, и в каком-то смысле так оно и было, это был заговор против монеты и всего того, что она с собой принесла. Антон сразу сказал, что собирается выложить все, что происходило с тех пор, как он получил этот адский подарок, а так же собрать и высказать все свои мысли, а потом будет рад услышать их мнение или даже совет.

– Даа, – выдохнула Рита, когда он закончил, – такое только в кино увидишь.

– Ну, может, я запишу все это, отправлю какому-нибудь режиссеру или писателю, и разбогатею, наконец, – пошутил Антон, и добавил уже совсем без юмора, – если конечно, доживу.

– Нельзя сдаваться, – с жаром сказала Рита, заглядывая ему в глаза, и Антон снова вспомнил их первую встречу на лестнице возле расписанной гадостями двери. И снова испытал укол в самое сердце – судьба всегда насмехалась над ним, подсовывая конфетку и уводя ее прямо из под носа. В тот вечер он решил, что встретил девушку мечты, что у них может все получиться, что он обретет счастье, что больше не будет один… и как всегда закончил он у разбитого корыта. Или разбитых мечтаний. – Мы найдем выход, он всегда есть.

– Я и не сдаюсь, – пожал плечами Антон, – просто я уже не знаю, что делать. Я сделал все, что мог. И я так устал, не только физически.

– Знаю, – не успокаивалась Рита, и в тот момент Антон любил ее не как девушку, а как богиню, или нимфу, чистой, полной восхищения и нежности любовью. – Но мы тебя не оставим, мы придумаем что-нибудь, всё в мире имеет противовес, и если есть яд, должно быть противоядие. И мы найдем его, слышишь?

Он протянул к ней руки и обнял, чувствуя как слезы предательски щипят глаза. Они были так поглощены диалогом, что не обратили внимания на Аннету. Она стояла возле окна и смотрела куда-то в темноту, не проронив ни слова с самого начала их «большого совета». Ее лицо было мрачным и напряженным, руки прижаты к груди, а пальцы на руках постоянно пребывали в движении. Она хотела закурить, потому что была напугана, подавлена и возбуждена, но курить в квартире больного человека, да еще и некурящего? Конечно нет. Она не поворачивалась к ним, чтобы они не увидели борьбу на ее лице, потому что она вдруг поняла, что знает, где искать помощь, но однажды поклялась не возвращаться туда. А теперь ее друг – а она считала его другом, хотя очень строго относилась к этому слову и к людям, претендующим на него – умирал, она-то уж не тешила себя иллюзиями, она привыкла видеть реальность такой, какой она и была – жестокой и уродливой. Он умирает, и умрет, если только она не использует последний и единственный козырь. Но цена… нет, возможно, им повезет – хотя в везение она тоже не очень-то верила – или они просто будут очень осторожны и ее никто не увидит, но была еще и память. И боль. Она не хотела возвращаться туда, поклялась, что не вернется, и не потому, что ее могли убить, убивают не только пули и ножи, иногда призраки прошлого могут быть еще смертоноснее.