Елена Звездная – Лесная ведунья [СИ] (страница 21)
Зато чаща расцвела от счастья, и…
— Так, прекрати это паскудство, — потребовала я, едва она начала мне на пальцах показывать, что надо делать, чтобы вот это все не учить.
Домой возвращались все мрачные и злые — чаща достала. Как есть достала! Я ее посылала за тележкой раз десять, но каждый раз эта поганка возвращалась с какой-то гадостью не толкательноспособной! Нет, как молоко для ребенка воровать, так на это она способна, а как нормальную тележку у крестьян позаимствовать, так это нет! Она таскала только то, что прогнило до такой степени, что и на растопку не годилось!
В итоге пришлось звать на помощь кого ни попадя.
Итого, к избе моей вышли суровые, мрачные, злые… а некоторые вроде меня еще и вспотевшие. А я всего восемь штук тащила. Основную массу на себя леший взял, две книги нес кот, одну ворон, часть на оленей распределили, хорошо хоть зайцев встретили, те тоже помочь взялись.
Охранябушка мой, тоже явно притомившийся за день, как раз на огне суп варил, но увидев нас, все равно встал, ко мне подошел, освободил от тяжести неимоверной, а я уже такая уставшая была, что чуть не рухнула, только и хватило сил на хриплое:
— Спасибо.
Архимаг взглянул сурово, вздохнул и спросил:
— А тележку для этого всего взять не додумалась, да?
У меня даже слов не нашлось, чтобы ответить.
А потом я на избу свою, в которую маг ушел, глянула да и… оторопела. Изба моя выросла! Не маленькая и замшелая теперь была, а чистая, деревянная, светлая, с окнами… и без казана моего, самого большого, самого хорошего, такого нужного, что еще ни разу не использовала, настолько я его берегла! Я… но не охраняб мой.
— Ирод окаянный, — я клюку подпрыгавшую ко мне подхватила и бросилась к казану, — ирод, ты чего уделал то?
В казане булькало что-то вязкое, сосной пахнущее, и вот гарантированно не отмывающееся!
— Не трогай, — обернувшись через плечо, сказал архимаг, — обожжешься еще. С тебя станется. И суп не трогай, сам налью. Иди лучше руки помой.
Тут уж даже леший за меня оскорбился, от чего трещать начал. Он всегда трещит, когда в ярость приходит — у него мускулатура древесная, а поверх деревянная же кора, вот она и трещит, когда лопается.
— Охолонись пожалуйста, — попросила я, — печать сниму, и уберется отсюда… умный такой.
И тут случилось страшное — я же к казану со смолой подбежала, а я ведьма, а охранябушка, он же архимаг, а печать, она же криво наложена, а изба — мужик же ее с применением магии строительствовал…
Треск! Грохот! Смола которой бревна конопатили, обратно в казан! Бревна в хлам! Крыша вниз! А я вверх и бегом, почти до самой изгороди.
А потом стихло все.
И только пыль, оседающая медленно, костер протестно шипит, затушенный пролившимся супом, у супа выхода не было, на него бревно наехало, да основательно причем.
И в общем… лежу на руках у охранябушки, смотрю на него выразительно, а маг меня держит, на разруху взирает, и зубы яростно сжимает. Красота, идиллия.
И злой вопрос лешего:
— Маг, это что сейчас было-то?!
Охраняб мой промолчал, только желваки под смуглой кожей дергались, выдавая ярость, причем злился мужик на себя, исключительно на себя, и оно как бы правильно, да только:
— Лешенька, ты не злись, — попросила друга верного. — Охранябушка и сам не рад, чему уж тут радым быть, весь денечек почитай работал и все зря.
Жалко мне его было, да, скрывать нечего. Руку протянула, по щеке погладила, я лешего так часто успокаивала, просто во всех остальных местах можно было себе занозу загнать нехилую, а лицо леший полировал каждое утро, так что там не кололось. Да только леший от моего прикосновения так не вздрагивал, и голову резко не опускал, и взгляда синего, пронзительного у лешего тоже не было, и сердце у лешего не начинало биться так, словно вырваться из грудной клетки хочет…
— Ты не печалься, не тужи, охранябушка, — улыбнулась я сочувственно, — печать тебе наложили плохо, нечеткая она, нестабильная. Видать сражался ты до последнего, на алтаре, обессиленный, и то ужом извивался, вот и не вышло у них с раза первого-то. Догадываюсь, что тогда-то рабский ошейник на тебя и надели, а дальше…
Про дальше, говорить явно не стоило.
Но охраняб мой тихо произнес:
— Все равно сопротивлялся. И ты права, ведьма, сражался до последнего. Одного архимага за Грань отправил, второму недолго еще ходить, третий вот… жив пока. А теперь скажи мне, что не так с печатью?
Я с рук его соскользнула, на дом полуразрушенный посмотрела, на охранябушку, злого, напряженного, на друзей верных и вымолвила:
— Силен ты, маг, очень силен. И сила твоя рвет печать, терзает ее, словно волк голодной зимой, и сломает печать твоя силушка. Сломает, охранябушка, быстро сломает. Да только ничего хорошего в том нет — сначала печать твоя падет, а потом и разум.
Маг ничего не сказал, лишь смотрел на меня глазами синими, стылыми, обреченными.
— Не печалься, говорю, — перехватывая клюку свою поудобнее. — Ну печать и печать, с кем не бывает, снимем.
— Как? — выдохнул маг.
— Как-нибудь, — ну не было у меня ни ответа, ни плана. — Но точно снимем.
И ударив клюкой оземь, прошептала заклятие:
— Где на свет родился, там и пригодился!
Такое себе заклинание, его местные давно подхватили и превратили в поговорку, имея ввиду совсем иное, да и про людей, а заклинание то было древнее, и живым оно подходило едва ли — в единый миг обратились бревна трухой прогнившей, ветром взмыли над кронами могучих дубов да и понеслись в те места, где спилили их без жалости, да в сплав по реке пустили, а оттуда, ибо более неоткуда, русалки их и принесли.
Не русалки, а несушки какие-то.
— Ведьма, хорошая же была древесина, — тихо сказал охранябушка.
— Хорошая, — согласилась я, — да не в моем лесу рождена, не в моем ей и гибнуть. Ты остальные бревна с досками где брал?
— Леший принес, — говорил маг холодно, зло говорил.
— Вот впредь к лешему за древесиной и обращайся, — посоветовала я, и прошла в избу…
В то, что от нее осталось.
Поднялась тяжело по ступеням, прошла в дом, села на лавку у печи, осмотрелась. Хороший вид был. Вообще из любого места, где вместо четырех стен, одна одинешенька осталась, вид хороший. Панорамный такой. Просто вот смотри и радуйся! Правда одно бревно обзору мешало, конечно, но досадовать на него смысла не было — все, на чем крыша сейчас держалась, это последняя выжившая стенка и это самое бревно, замшелое, конечно, но крепкое.
Домовой высунулся из печки, огляделся, крутя вихрастой головой, исчез, а вскоре протянул мне тарелку с бутербродами. Взяла молча, сгребла бутерброд с тарелки, остальные на лавку поставила да и принялась вечерять, ужинать в смысле. Хороший вышел ужин. На свежем воздухе оно завсегда так — любая еда вкусной покажется.
— Ну, чего встали? — спросила у книгоносителей. — Проходите, ужинать будем.
— Чем? — вопросил кот.
— Чем бог послал, — решила я.
Леший окинул охранябушку внимательным оценивающим взглядом.
— Лешенька, я лесная ведунья, но даже как ведьма, честно тебе заявляю — каннибализм не есть добро, и участвовать в нем я отказываюсь.
Леший с магом переглянулись, осознали, что делать нечего, да и направились к избе.
Маг внутри, если можно выражаться «внутри» по поводу одностенного здания, пробыл недолго. Поднялся, осмотрел остатки моей избы, проверил, хорошо ли держит крышу бревно замшелое, а опосля ушел.
Вообще ушел.
Без него книги заносили, после недолгих размышлений, сложили все на печи, я этой печью все равно никогда не пользовалась, в ней домовой жил. Потом я зверей отпустила, а потом, стараясь не замечать косой взгляд домового, за клюку взялась да и посмотрела, где мой охранябушка. А как увидела, с трудом на ногах удержалась — маг нес. Нес здоровенный котелок, судя по тому, как сжимались листочки на деревьях, котелок тот горячий был, а на нем, на крышке, снедь стояла — круги колбасы копченой, сало копченое тоже, сыр белый, под полотенцем стиранным, хлеб едва из печи.
Да только напугало меня не это все!
Ударила клюкой оземь, сокращая путь охранябушки, да и осела на ступени, чудом сохранившиеся, а саму трясет, даже руки дрожат.
А маг почти не удивился, когда прямо из лесу на двор мой ступил. И мимо меня прошел, неся тяжесть такую без труда совсем, и только поставив котелок на пол в остатках моей избы, назад вышел, ко мне подошел, сел передо мной на корточки, в глаза заглянул и спросил:
— Ты чего такая бледная, ведьма?
Огреть бы его. Вот прямо клюкой этой и огреть, но меня так трясло, что боюсь это не я клюку сейчас держала, а она меня поддерживала.
— Ведьма, — маг посуровел, — ты чего?
А может хватит у меня, силушки то, врезать ему, а? Но нет, сил не наблюдалось, плакать только очень хотелось, от облегчения, что ли.
— Весь, — от волнения архимаг даже про свое извечное «ведьма» позабыл, — чего ты волнуешься? Я в деревню сходил, дров наколол, скотину от хворей полечил, людей некоторых, селяне и отблагодарили, только просили котелок назад вернуть. А, и да, кузнец за руку восстановленную благодарен очень был, сказал ножей тебе сделает, ритуальных, как полагается.
Вот тут уж я взвыла.