Елена Зинченко – Смех через боль (страница 3)

— Что молчишь? — Алина Павловна наклонилась к самому лицу. От неё пахло дешёвыми духами и кофе — тем же запахом, что и в полиции. — Нет ответа? Нет гордости? Нет даже капли желания доказать, что ты не...

— Достаточно.

Голос был тихий. Так тихий, что сначала никто не понял, откуда он. А потом все повернулись к задней парте — туда, где сидел Артём Мещеряков, тот самый «задрот со стендапом», который никогда ничего не говорил на уроках, никогда не поднимал руку, никогда не выходил к доске и даже не смотрел на учителей — только в свою тетрадь, которую все считали конспектом, но на самом деле была сборником шуток, которые не смешили даже его самого.

Он встал. Медленно, неуклюже, как будто его поднимали на верёвках. Бледный, с тёмными кругами под глазами — следствие бессонной ночи в интернет-клубе. Руки тряслись. Но голос был ровный.

— Вы перепутали школу с помойкой, — сказал он. Громко. Чётко. — Здесь дети, а не мусор. А вы — не учитель. Вы — та крыса, которая бегает по помойке и думает, что она главная.

Алина Павловна побледнела так, что стала одного цвета со стеной. Класс молчал. Даже воздух, казалось, перестал двигаться. Тридцать пар глаз смотрели на Артёма — и ни одна пара не моргнула. Это была та особенная тишина, когда происходит что-то невозможное. Как если бы мышь зарычала на кошку. Как если бы вода загорелась.

Юлька тоже смотрела на него. Впервые за долгое время. Он стоял — нескладный, в вытянутом свитере, с дурацкой причёской, которую он сам стриг дома, сжимая в кулаке свою тетрадь со шутками. И был похож не на задрота. А на рыцаря. Только без доспехов, без коня, без ничего, кроме дрожащего голоса и одной фразы, которая стоила больше, чем все уроки истории вместе взятые.

— Вон из класса! — закричала Алина Павловна. Голос её сорвался на визг, как у чайника, который слишком долго греют. — Вон! Оба! К директору! Немедленно!

Артём не двинулся с места. Он смотрел на учительницу, и в его взгляде не было страха. Было что-то другое — усталое, горькое, но твёрдое. Как у человека, который принял решение и готов за него ответить.

Юлька пошла первой. Она взяла свой рюкзак — не потому, что собиралась на выход, а потому, что в рюкзаке был нож. На всякий случай. За ней, не оглядываясь, пошёл Артём. Их шаги звучали в коридоре — её уверенные, его сбивчивые, но одинаково громкие. Класс провожал их молчанием. За спиной Алина Павловна всё ещё кричала, но её крик уже не имел силы — он был просто шумом, пустым, никчёмным шумом, как треск надорванной пластинки.

В коридоре Артём остановился. Схватил её за рукав — не за руку, за рукав, как будто боялся прикоснуться по-настоящему. Она обернулась. Нос болел. Голова кружилась. Но она смотрела на него — впервые не насмешливо, не зло, а просто. Смотрела и ждала.

— Зачем ты это сделал? — спросила она. Голос был хриплый, сдавленный — от слёз, которых не было, но которые где-то внутри всё равно душили.

Он пожал плечами. Посмотрел в пол. Потом на потолок. Потом снова на неё — и улыбнулся. Такой неловкой, испуганной улыбкой, которая была похожа на шутку, которую он боится рассказать, но всё равно рассказывает.

— Не знаю, — сказал он. — Просто... ты выглядела так, будто тебя уже не спасти. Я подумал — ну, может, хоть попробовать.

И она рассмеялась. Впервые за долгое время — смех вырвался из неё, жёсткий, хриплый, почти истерический, но настоящий. И он засмеялся следом — тихо, неуверенно, как будто не верил, что смех вообще может быть ответом на что-то, кроме его собственных плоских шуток.

Они стояли в пустом коридоре, пахнущем хлоркой и страхом, и смеялись. И никто из них не знал, что этот смех — начало конца.Конца их старой жизни. Их старых страхов. Всего, к чему они привыкли.

Глава 4

Директор школы, Эдуард Семёнович, был человеком, который давно разучился удивляться. Тридцать лет работы в образовании превратили его удивление в усталую резиньяцию — он уже видел всё: драки, любовные записки, поддельные справки, сигареты в туалете, враньё, слёзы у кабинета директора, визиты инспектора по делам несовершеннолетних. Но взлом электронного журнала? Это было что-то новенькое. И он не знал, то ли злиться, то ли восхищаться технической смекалкой семнадцатилетних идиотов.

Взлом произошёл в среду, в два часа ночи. Юлька залезла на школьный сервер через старый ноутбук тёти Зины — тот самый, на котором открывался только браузер, и то с молитвой. Артём нашёл пароль от аккаунта Алины Павловны в её собственной мусорке — она, как идиотка, сохранила его в текстовом файле «пароль.txt» на рабочем столе школьного компьютера, который не выключала никогда. Вместе они изменили оценки. Не себе — нет, это было бы слишком просто и слишком глупо. Они изменили оценки Истеричке — в смысле, в её предмете. Двойки стали пятёрками, пятёрки двойками, и к утру журнал представлял собой кафкианский кошмар, где отличники внезапно оказывались двоечниками, а двоечники — гениями истории.

Их вычислили через два дня. Системный администратор, ленивый мужик с пивным животом, заметил, что в два часа ночи с аккаунта Алины Павловны кто-то переписывал оценки. Алина Павловна в это время спала. Следы вели к ноутбуку Артёма.

Наказание было суровым — обоих хотели отчислить. Но Артём предложил сделку: «Дайте нам выступить на школьном дне смеха. Если зал будет смеяться — оставите нас. Если нет — уйдём сами». Директор, уставший и безразличный, махнул рукой: «Ваше дело».

Юлька хотела возразить. Сказать, что ей плевать на отчисление, что она вообще не собирается доучиваться до конца года, что Исландия не ждёт, а она — Исландию. Но Артём сжал её локоть — осторожно, как будто трогал хрупкую вещь — и покачал головой. Его глаза говорили: «Соглашайся. Пожалуйста. У нас есть шанс. У нас — я имею в виду у меня — нет другого».

Она согласилась. Не потому, что испугалась. А потому что увидела в его глазах то, что не могла игнорировать — отчаянную надежду. Такую же хрупкую, как печенье из её рюкзака. Надежду на то, что он наконец скажет свои шутки вслух. На то, что их услышат. На то, что он окажется смешным. На то, что окажется не ничем.

Они встретились после уроков в подвале “Аськиного” клуба, где Артём обычно писал свои монологи. Подвал был сырым, холодным, пахло плесенью и старыми газетами. Горела одна лампочка — тусклая, жёлтая, которая почти не давала света, но зато хорошо отбрасывала тени. Тени были длинными, как сожаления. Они сидели на продавленном диване, который помнил ещё девяностые, и перед ними на журнальном столике лежал лист бумаги — чистый, белый, пугающий.

— Так, — Артём нервно крутил ручку. — Что мы пишем?

— Я не писатель, — Юлька достала пачку вишнёвой жвачки, вытряхнула одну подушечку, положила в рот. Захрустела. — Я вообще ничего не пишу. Я только бью в нос и храню поводок для чужой собаки.

— Поводок для чего?

— Не важно. Пиши сам. Я скажу, смешно или нет.

Он писал. Она слушала. Он читал вслух — сначала тихо, неуверенно, запинаясь на каждой второй шутке. Потом громче, когда она не перебивала. Потом совсем громко — почти кричал, когда текст начинал её смешить. Она смеялась не вежливо, а по-настоящему — хрипло, громко, запрокидывая голову, обнажая шею, на которой ещё держался синяк от соседской руки, который однажды решил, что она слишком громко включает музыку. И когда она смеялась, Артём забывал, что боится. Забывал, что сестра стыдится его. Забывал, что он всего лишь «задрот со стендапом». Он был просто Артёмом, который пишет, и Юлькой, которая смеётся. И это было лучшее, что случалось с ним за последние три года.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.