Елена Зинченко – Эффект тардиграды (страница 2)
— Мы провели серию тестов на клеточных культурах. Фиксированные линии раковых клеток HeLa, MDA-MB-231 — агрессивная тройная негативная раковая опухоль молочной железы, аденокарцинома легких A549.Мы вводили Феникс-белок в культуральную среду в концентрации один микромоль.
— И?
— Апоптоз в течение двадцати четырех часов у семидесяти восьми процентов клеток. Причем селективно. Здоровые фибробласты показали не апоптоз, а активацию репаративных механизмов. Уровень маркера Ki67 вырос в три раза — пролиферация ускорилась. При этом теломераза...
— Стоп, — Тимирязев поднял руку. — Ты хочешь сказать, что этот белок одновременно убивает раковые клетки и заставляет здоровые делиться?
— Не просто делиться. Регенерировать. Мы проверили на модели поврежденного эпителия — заживление ускорилось в четыре раза по сравнению с контрольной группой. И главное — никаких признаков злокачественной трансформации. Никакого повышения экспрессии онкогенов. Ничего.
Тимирязев молчал почти минуту. Потом сказал:
— А если это ошибка?
— Тогда это самая счастливая ошибка в истории биологии.
В кабинет вошла Галка — невысокая женщина лет сорока с острым взглядом и вечно растрепанным пучком на затылке. Она держала в руках распечатку.
— Карл Сергеевич, у меня данные по протоколу вестерн-блоттинга. Подтверждается специфическое связывание Феникса с рецептором... — она запнулась, — с рецептором, которого нет в базах данных.
— Как это — нет в базах? — Ленц выхватил у нее распечатку.
— А вот так. Этот рецептор ранее не описан. У него уникальная внеклеточная область, которая, судя по всему, экспрессируется только на трансформированных клетках и на стволовых клетках взрослого организма.
Но на стволовых — в другом конформационном состоянии. То есть белок различает, с кем имеет дело: рак или нормальная регенеративная ткань.
Тимирязев медленно опустился в кресло.
— Это нобелевская премия, — сказал он тихо. — Это, возможно, самая великая нобелевская премия в истории.
— Или проклятие, — так же тихо ответила Галка. — Карл Сергеевич, чтобы получить этот белок в промышленных масштабах, нам нужно отправить тихоходок в космос. Не на МКС — там слишком щадящие условия. В открытый космос. И не на неделю, а минимум на месяц. Иначе выход мизерный.
— Так отправим, — пожал плечами Ленц. — У нас есть контакты в Роскосмосе.
Тимирязев покачал головой:
— Не получится. Образцы должны находиться в условиях открытого космоса без защиты. Стандартные биоспутники имеют системы терморегуляции, которые сглаживают температурные экстремумы. А нам нужны именно экстремумы. Мы проверяли — только они активируют синтез Феникса.
— Значит, нужна специальная миссия, — сказала Галка. — Собственный спутник. Или...
— Или корабль, — закончил Тимирязев. — Корабль с людьми, который сможет поддерживать образцы в условиях открытого космоса, одновременно обеспечивая жизнедеятельность экипажа. Корабль, который сможет выйти на высокую орбиту и находиться там достаточно долго.
В комнате повисла тишина.
— Это безумие, — сказал Ленц. — Стоимость такой миссии... Согласование...
— Компания «ЗАСЛОН» существует уже больше ста лет, — медленно произнес Тимирязев. — Мы производим радиоэлектронные системы, радиолокационные комплексы, медицинское оборудование. Но никогда — слышите? — никогда мы не делали ничего, что могло бы изменить человечество настолько радикально.
Он встал.
— Я подготовлю презентацию для Совета директоров.
Глава 2. История одного открытия, которую никто не заметил
За две недели до описанных событий на семинаре в Сарове выступал профессор Виктор Львович Гинзбург — однофамилец того самого нобелевского лауреата, но не родственник, хотя все почему-то думали обратное. Он заведовал лабораторией экстремальной биофизики в ядерном центре в Сарове — городе, который до недавнего времени назывался засекреченным Арзамасом-16.
Город Саров, закрытое административно-территориальное образование, где плотность академиков на квадратный километр в советские времена била все рекорды, до сих пор хранил дух секретности и исключительности .
Профессор Гинзбург, сутулый мужчина с вечно взлохмаченными седыми волосами и пальцами, испачканными метиленовым синим, считался в этих стенах чудаком. Он занимался тем, что его коллеги называли «биологией для физиков», а более прямолинейные — «ерундой».
— Тихоходки, — сказал Гинзбург, щелкая указкой по экрану, где под электронным микроскопом застыло восьминогое существо, похожее на помесь гусеницы с инопланетным богомолом. —
В зале заскучали. При чем здесь тихоходки, когда у них стояла задача моделирования поведения материалов в экстремальных условиях ядерного взрыва?
— Они могут выдерживать температуры от минус двухсот семидесяти трёх до плюс ста пятидесяти одного градуса Цельсия, — продолжал Гинзбург, не обращая внимания на скрип стульев. — Давление в шесть тысяч атмосфер. Дозы облучения в пять тысяч грей. Для сравнения: десять грей убивают человека. Они выживают в открытом космосе — это доказал эксперимент TARDIS на борту „Фотона-M3“ в 2007 году. Немцы тогда отправили их в космос, а они вернулись живыми и даже дали потомство.
— И что? — спросил кто-то из зала. — Они просто очень выносливые. Но нам-то что с того?
Гинзбург улыбнулся — той улыбкой человека, который знает то, что другие узнают только через десять лет.
— А то, что никто до конца не понимает механизм их выживания. Мы знаем про белки CAHS и DSUP. Знаем про сахар трегалозу, которая замещает воду в клетках. Но когда мы подвергаем их комплексному воздействию — вакуум плюс радиация плюс температурный шок — происходит нечто странное.
Он вывел на экран результаты масс-спектрометрии.
— Вот это. Белок, которого нет ни в одной базе данных. Мы назвали его...
— Опять вы со своими Фениксами, — проворчал заведующий отделом академик Круглов. — Виктор Львович, я вас уважаю, но давайте вернемся к нашим прямым обязанностям.
— Прямым обязанностям? — Гинзбург поднял бровь. — Андрей Петрович, перед нами механизм, который может дать нам ключ к радикальной регенерации тканей. Возможно, даже к лечению рака. Вы предлагаете это игнорировать?
— Я предлагаю не отвлекаться от государственного задания.
Разговор на том и закончился. Гинзбург тогда не стал спорить — он уже привык, что его работу воспринимают как чудачество. Но он сделал то, что делал всегда: отправил данные в открытый доступ. Обычная научная практика — никакой секретности. Кому интересно, тот прочитает.
Тимирязев прочитал.
И не только он.
Глава 3. Игла в стоге сена
Когда Тимирязев месяцами позже перебирал старые публикации, готовясь к защите своего проекта перед руководством «ЗАСЛОНА», он наткнулся на работу Гинзбурга почти случайно. Его алгоритм поиска, настроенный на термины «экстремофилы», «радиационная устойчивость» и «регенеративная медицина», выдал четыреста три публикации. Триста девяносто две из них были либо устаревшими, либо малоперспективными. Еще восемь — откровенным бредом. Две были интересными. И одна была... не совсем такой, как все….
Статья Гинзбурга была опубликована в International Journal of Astrobiology — журнал не из топовых, импакт-фактор так себе, но рецензирование серьёзное, к данным не придраться. А главное — в конце статьи было примечание, выделенное курсивом:
Тимирязев тогда подумал: «Неизвестный рецензент» — это кто-то, кто понял, что Гинзбург наткнулся на нечто большее, чем сам осознал. Кто-то, кто умел читать между строк.
Он проверил архив журнала. У статьи было три рецензента. Двое — профессора из Европы, один — анонимный. В системе двойного слепого рецензирования анонимность рецензента — обычное дело. Но имя анонимного рецензента знал редактор. А редактором был...
Тимирязев набрал номер.
— Алло? Профессор Гинзбург? Это Карл Тимирязев из АО «ЗАСЛОН». Извините за беспокойство. Вы не могли бы дать мне контакт редактора вашей статьи в JAI?
Пауза на том конце провода была долгой.
— Зачем вам? — спросил Гинзбург.
— Я хочу узнать, кто был тем анонимным рецензентом.
Еще одна пауза.
— Я сам не знаю, — сказал Гинзбург. — Но могу догадаться. В России только один человек разбирается в тихоходках настолько, чтобы заметить то, что я пропустил. Это профессор Марина Викторовна Соболева.
— Где она работает?
— Нигде. Она в отставке с 2014 года. Живет в Пущино. И, Карл Сергеевич...
— Да?
— Будьте осторожны. Соболева — гений. Но она немного... того… с приветом. Видит то, чего нет. И иногда оказывается права.
Глава 4. Пущинский затворник
Пущино — тихий городок, известный лишь тем, что там находится Пущинский научный центр биологических исследований Российской академии наук. В 1990-е годы, когда наука в России финансировалась по остаточному принципу, Пущино превратилось в место, где талантливые ученые влачили жалкое существование, получая зарплату, которой едва хватало на хлеб .