Елена Зелинская – Дом с видом на Корфу (страница 36)

 Когда я начала исследовать историю своей семьи, то первый маршрут привел меня сюда, в провинциальный, ныне украинский, городок Нежин. Моя бабушка, единственное уцелевшее звено, связавшее нас и потерянное прошлое, часто рассказывала о городе, где она сама была лишь раз, когда девочкой приезжала из Петербурга в гости к своим родным. Она плохо помнила обстоятельства и детали, но повторяла самое главное, что запомнила из детской поездки: белый дом с зелеными ставнями и старый яблоневый сад, который спускался к реке. Бабушка откидывалась в красном гамбсовском кресле, сложив на колени до самой старости изящные белые руки, замолкала, и тень счастья пробе-гала по ее строгому лицу.

 Легкость и почти мистическую своевременность, с которой появлялись свидетельства о судьбе родных, невозможно было объяснить только моей настойчивостью и упорством. Желто-черные фотографии, протертые на сгибах письма, служебные дела, протоколы допросов, рукописи, списки погибших, мемуары – все просто плыло в руки, словно ожидало, таясь, столько десятилетий, чтобы открыть моему ищущему взгляду давно, казалось, забытые повороты судеб.

– Я сам исследовал историю своей семьи, – сказал мне как-то отец Дмитрий Смирнов, – и знаю ее чуть ли не до седьмого колена. Вот только книги не написал. мы с дочкой тоже почувствовали эту необычайную легкость, с которой восстанавливаются судьбы родных. И я понял: они свидетельствуют о себе сами!

 Приехав первый раз в Нежин, я нашла храм, где венчались прадедушка и прабабушка, гимназию и лицей, где учились молодые Магдебурги, личное дело студента Михаила Савича – почти все, что хранило следы моих родных, кроме самого гнезда – родового дома. Документов не сохранилось. Адреса бабушка не помнила, а если и помнила, то я, по молодости, не сообразила расспросить у нее подробности, а теперь уже не у кого…

– Первое, что увидел Миша Савич, подъезжая к Нежину, это было здание вокзала, – напомнила Аня всем нам хорошо известное начало романа «на реках вавилонских». – Сейчас вокзал-то, наверное, новый?

– И ехать до города придется не на извозчике, а на такси, – вздохнул Роман.

 Я видела, что они ждут прямого попадания в XIX век. И я знала, что Нежин не подведет.

 Главная городская достопримечательность, которую увековечил в миргородских историях Николай Васильевич Гоголь, а именно никогда не засыхающая лужа на мостовой у торговых рядов, была на месте. Мы почтительно обошли ее стороной.

 Осенний бульвар усыпан каштанами, теплое солнце греет спины, маленький провинциальный городок дышит невиданной патриархальностью. Одноэтажные белые домики, укрытые за осенними садами, соблюдают правильную пропорцию с высокими, блистающими в уходящем солнце куполами.

 Соборная площадь окружена церквями. Почти античный храм, похожий на Акрополь, построили греки, переселенные на Украину Екатериной Великой после турецкой войны. Великолепный Троицкий собор, с четырьмя, как это принято в украинском барокко, равными по красоте фасадами, зелеными куполами и белокаменным крыльцом, возведен здесь на доброхотные пожертвования казаков.

 Аня, наш протокольный фотограф, кружила вокруг собора с камерой; Ромка, уже дважды обежав его по периметру, примеривался, как проникнуть внутрь.

– Ребята! – сказала я, встав в позу, и откинула руку. – Ваш прапрапрадед, основатель нашей семьи майор Трофим Васильевич Магдебург, жертвовал средства на строительство этого храма. Смотрите на него внимательно: это ваше наследство!

 Около нас остановился вдруг дядечка. Виду он был приятного, с коротким седым ежиком, руки прятал в карманах куцей джинсовой куртки. Светлые серые глаза с золотистым ободком вокруг зрачка смотрели кротко, и даже приходило на ум странное слово – лучезарно:

– А вы бы поднялись наверх, сфотографировали оттуда. Там не надо спрашиваться, тем более что вы издалека, – сказал он, словно продолжая давно начатый разговор.

– А вы местный? – Ромке только дай шанс, он с кариатидой заговорит.

– Да здесь я, неподалеку живу. У нас, знаете, в селе стоит храм, – оживился дядечка, словно расцвел под нашим вниманием. – Был он при коммунистах позабыт. Покуда не увидел – не поверил, что говорили все, а там приходила Матерь Божья. Я сам бачив. Она появлялась на клиросе, на балконе и на куполе. И не то чтобы шла от так, – тут наш собеседник прошелся взад-вперед, покручиваясь на ходу, как бы изображая расхлябанную походку, – гоп-гоп. А плыве.

 Он оглядел наши оторопевшие физиономии и спросил:

– А вы сами откуда? Из Петербурга? Я был в Петербурге. Дюже не понравилось. Ходил и спрашивал время. У одного спросил – нету часов, к другому – тоже нет. наконец, остановил женщину. Спросил: «Скильки время?» А она помолчала немного и спрашивает: «А тебе это надо? Живи спокойно, никуда не торопись. Жизнь у нас одна. не спеши».

– А как вас зовут?

– Иван. Русское имя. Знаете, как говорят: много Иванов на Святой Руси, соберутся выпить – только подноси!

 Я взглянула на детей и приподняла брови, как бы снижая непедагогичность поговорки, а дяденька рассмеялся, дружески помахал рукой и двинулся дальше. И не как-нибудь так – гоп-гоп, а степенной и не-торопливой походкой человека, которому некуда спешить.

 Говорят, речка Остер когда-то была судоходной. Перегнувшись через перила Лицейского мостика, Ромка с сомнением разглядывал серебристую поверхность, поросшую мохнатой тиной.

– Ну, – протянул он наконец, – по-любому, здесь не «Титаник» плавал.

– В любом случае! – прикрикнула я. – нахватался жаргона! А еще правнук словесника!

– Сам-то не словесник, – парировал Роман и на всякий случай отскочил, прикрывая ладошкой кудрявый затылок. Будто я дотянусь!

– Мама! Рома! Не спорьте, – вмешалась Аня не поворачиваясь. – Смотрите лучше, какой парк! Вот тебе и провинция! Это прямо Царское Село!

 Словно подтверждая сравнение, над густой позолотой просторных аллей Графского парка всплыла белая колоннада Нежинского университета.

 Задрав головы, мы застыли у высокой мраморной лестницы, разглядывая фасад дворца, возведенного князем Безбородко именно по образцу Царскосельского лицея.

– Трудом и усердием, – перевела Аня девиз, начертанный на фронтоне, как бы невзначай демонстрируя, как она хорошо помнит латынь.

– А про что ваша книжка? – спросила студентка с такими черными бровями, так густо собранными над круглыми блестящими глазками, что захотелось подарить ей черевички.

 Аудитория, в которой мы расположились, была высока, бела и полна народу. Тяжелые шторы закрывали огромные, до потолка, окна, и портрет Николая Васильевича Гоголя, самого знаменитого выпускника Нежинского лицея, был темен, так что разглядеть лицо русского гения было невозможно, да, впрочем, и не нужно. Стол с резной столешницей и кресло с прямой судейской спиной стояли одиноко и как-то оторванно от коллектива. Коллектив же был бодр, шумен и молод, как ему и положено на первом курсе. Конечно, я волновалась. Встречаться с читателями в том самом университете, в котором столетье назад учился мой прадед, рассказывать о книге, которая несколько лет составляла главный смысл моей жизни, – практически апофеоз. Аня же с Романом были совершенно спокойны. Они бойко передвигались по залу, раздавая книжки и диски, что-то говорили, наклоняясь к молодым лицам, возвращались к столу, озабоченно пересчитывали диски и опять сновали между рядами, будто родились в этой аудитории.

– Про что моя книжка? – Я помедлила, обведя глазами зал, где некогда сидел за партой студент Михаил Савич с серыми, как у Ани, глазами, с насмешливой, как у Ромки, улыбкой, и засмеялась с облегчением: – Конечно, про любовь!

 В деканате нас ожидала маленькая симпатичная женщина, которая нетерпеливо потряхивала связкой огромных бронзовых ключей.

– Мне сказали, что вы хотите осмотреть Гоголевскую аудиторию, – сказала она и представилась: – Светлана Григорьевна.

– Мы будем очень благодарны, – ответила я. – Дело в том, что, по нашим семейным преданиям, прапрадедушка Анны и Романа учился именно в этой аудитории. мы даже знаем по рассказам, что там над дверьми должна быть табличка.

– Табличка действительно имеется, – подтвердила Светлана Григорьевна. Она смерила глазами Ро-мину высоту, отдохнула взглядом на гладкой Аниной головке и добавила правильным педагогическим клише: – ну что, друзья, пойдемте пешком в историю вашей семьи.

 Озираясь на арочные своды и застревая на поворотах, чтобы пощупать старинные метровые стены, мы двигались по коридорам, а они пустели на глазах, словно пропуская нас на встречу с XIX веком.

 Вот и дверь. над ней и впрямь табличка: «Гоголевская аудитория». Светлана Григорьевна вставила ключ в замок и поднажала. Дверь не открылась. Она поковырялась еще, смущаясь за свою неловкость.

– Давайте я попробую! – вызвался Роман, который и вообще-то стоять без дела не может, а тут еще тетенька в беде.

– Ну что ж, – Светлана Григорьевна выпрямилась и положила в протянутую Ромой ладонь бронзовый ключ с головкой крендельком, – перед тобой, как перед прямым потомком, эта дверь должна раскрыться!

 Согнувшись в три погибели, Роман осторожно вдвинул бородку ключа в замочную скважину.

– Сейчас мы переступим порог и сделаем шаг в историю, – торжественно возвестила я. – Аня! Готовь камеру!