Елена Янова – Закон Мерфи. Том 2 (страница 45)
— То есть вы допускаете, досточтимый Александр Николаевич, что Ветров в этой антологии лжи не участвует? — напрямую поинтересовался Аристарх.
— Конечно, — фыркнул Санников. — У него эго растет как у других ногти, и его обрезать надо вовремя, иначе в баранку будет закручиваться и другим мешать. Но его предел — мелкое пакостничество, а в целом он отличный ученый, и вряд ли понимает, что его, как лягушку через трубочку, надули чувством собственной важности. Если ему все объяснить, уверен, он землю носом будет рыть, но очередную страшную месть тому, кто его провел, организует. Тем более на мне и научном отделе Корпуса он уже с лихвой оторвался.
— Ясно. Теперь самый животрепещущий вопрос…
— Самый животрепещущий вопрос, Аристарх Вениаминович, не где сейчас Честер и Тайвин. Я думаю, это в ближайшее время выяснится, раз мы коллективно нащупали хвосты змеиного клубка, и Вернер уверен, что знает, где искать, — перебил шефа Корпуса Андервуд. — Главное — что ваши гаврики задумали. Я зуб даю, что у них прыти хватит затеять самостоятельное расследование. И нароют они побольше нашего. А вот что им потом в голову придет?
— Ясно, что, — улыбнулся Аристарх Вениманинович. — Один за всех, и все за одного. Как тебе мальчик, кстати?
— Толковый, — после короткого раздумья постановил Гриф. — На нем и играю. Но и вы все будьте готовы, я бы установил слежку за космопортом как минимум.
— Они дисциплинированные, сначала ко мне придут, к Вернеру, к координатору нашему, — Аристарх кивнул на Санникова, затушил сигарету и достал из шкафа хрустальный графин с янтарным виски и четыре бокала. Вернер непроизвольно прикусил губу: на тут же занемевшем языке возник иллюзорный вкус торфа, моря и йода. — Или к тебе, Гриф. А, может, и не придут. Но это вряд ли. Давайте обсудим варианты.
Вернер и бровью не повел. Рассказать о том, что Берц к нему уже наведался, и много чего еще он собирался только Аристарху, и только в приватной беседе.
Спустя час, отпустив Грифа и Санникова, Аристарх Вениаминович отнял пустой бокал у Вернера, налил еще на два пальца виски и шутливо уточнил:
— Вы хотите говорить, как я вижу?
Вернер кивнул.
— Нашли? На Седьмом?
Получив еще два кивка, шеф Корпуса поджал губы:
— Я полагал, друг мой, что «Апостол» и Совет синдикатов получат сведения о координатах Седьмого от Максимиллианы. То есть, — прикинул Аристарх Вениаминович, — примерно недели две с половиной-три назад. Но за две-три недели они не успели бы оборудовать полноценную базу на незнакомой планете. Потому я и не беспокоил вас предположениями.
— А за два месяца? — с легкой каверзой переспросил Вернер. — Судя по всему, координаты от Барского или с его помощью ушли на сторону практически сразу. Максимиллиана зря старалась.
— Нет, не зря. Наша девочка будет у Совета синдикатов на хорошем счету, раз продемонстрировала такую к ним лояльность. По крайней мере, я бы хотел так считать, — пожал плечами шеф Корпуса. — То есть вы предположили, что…
— Да, — прервал его Вернер. — Во-первых, как я уже говорил, Роман Витальевич был весьма убедителен, и я как-то сразу поверил в то, что Честер и Тайвин не в других колониях, во-вторых, я и раньше сопоставил по срокам, когда Совет мог начать строить колонию, предположения Макс, восемь кораблей от Совета синдикатов месяц назад… Я видел данные ее отчета о спецификации шаттлов и прикидки, что там можно было бы везти. Это оборудование. Его на пустое место не завозят. Если бы Андервуд не допустил ошибку и не снял наблюдение с Честера, скорее всего, их с ученым все равно попытались бы похитить, до начала возни с алкионами или после, неважно. Мы бы все равно не успели додуматься. Кто знает, как дело обернется, может, оно и к лучшему.
Градоправитель потер лоб. Вздохнул и подвинул быстро опустевший бокал ближе к шефу Корпуса. Тот не замедлил подлить еще виски герою дня.
— Я как понял, сразу туда челнок-беспилотник послал. Мы же с Валерьичем согласовали установку спутника-наблюдателя на орбиту на всякий случай. Живой мир, неживой, полезный или нет — а перестраховаться не мешало. — Вернер помолчал, забрал бокал и задумчиво посмотрел внутрь. Ничего нового в креозотном янтаре не нашел, сделал глоток и пожаловался: — До чего мне не нравится все с Землей согласовывать! Пока договоришься… В общем, я сегодня получил и сведения со спутника, и разрешение. Хоть здесь повезло.
Аристарх Вениаминович покивал в ответ с сочувствием. Ему постоянные переписки с Землей с разницей в пять дней между вопросом, решением и действием тоже сидели поперек глотки. Они с Вернером и Грифом сами намного быстрее бы многие вопросы решали, будь у них больше мобильности. И полномочий.
Вернер повертел в ладонях бокал, слегка сгорбился и ослабил магнитную застежку воротничка. Аристарх хмыкнул, тоже ослабил узел галстука и присел вместо кресла на край стола рядом с другом. Он наизусть знал его привычку: терпение соблюдать политесы у Вернера всегда заканчивалось к третьему бокалу какого-нибудь особо дымного торфяника. Сегодня их вкус услаждал «Laphroaig», и своим привычкам градоправитель не изменил.
— Ребята твои, как ты и говорил, меня на пороге поймали.
— Берц?
— Кто ж еще. Ты знал, что они с Грифом в поддавки играют на стажера?
— Предполагал, — улыбнулся шеф Корпуса. — А Март, похоже, в курсе всех планов и Грифа, и оперативного. Он птичку нашу залетную за нос водит в пользу спасения Честера?
— Именно так, — с удовлетворением констатировал Вернер, откинулся в кресле, отъехал назад и вытянул ноги. — Завтра буду оперативный показательно ловить в космопорте. Гриф от них ровно на один шаг отстал. Ты приедешь их постыдить?
— Конечно, нет, — прищелкнул языком Аристарх. — Я хочу глянуть, как в итоге они хищнику клюв подточат, а это вряд ли завтра произойдет. Вот на Седьмом… а скорее даже после. Щелчок по носу, друг мой, никогда и никому не мешал, а то уж больно жестким стал Гриф с возрастом, гибкость теряет, а это никому не полезно. Ты им помощь-то дашь?
— Дам, куда я денусь. Я уже и примерный план накидал и подготовку начал, людям только не говорил ничего пока, чтобы утечек не было. На Грифа свалил. Мол, видали, что творит, скоро и до нас докопается. И не жаль тебе ученичка? — с интересом посмотрел на друга расслабившийся градоправитель.
Аристарх вздохнул.
— Всех мне жаль, друг мой, и Макс, и Честера, и Грифа. Но что теперь, хороводы вокруг них водить? Справятся.
— Справятся, — согласился Вернер и выразительно скользнул взглядом поверх снова пустого бокала. Он считал, что заслужил гран времени на наслаждение любимым вкусом в отменной компании. Аристарх Вениаминович возражений никаких не имел.
Глава 31
Предполевые эволюции
— Да! Я все понял. Эндосимбиогенез! — возвестил ученый и ударил ладонью по столу. Пробирки на нем немедленно отозвались коротким перезвоном с триумфальной ноткой пробки, вылетевшей из бутылки шампанского.
Я вздрогнул и отвлекся от скелета полевого ксенозоологического справочника для своих будущих подопечных, лихо развернулся на стуле и посмотрел на ученого. Тайвин лучился искрами нескрываемой гордости за себя и свой выдающийся интеллект, а еще пылал яркостью предвкушения Настоящего Открытия и всемирного признания, пьянящими настолько, что мне захотелось эту радость чем-то немедленно закусить, а то голова пошла кругом. Еды поблизости не оказалось, и я просто спросил:
— Эврика?
— Как ты думаешь, — ответил штатный гений вопросом на вопрос, тщательно пряча рвущуюся наружу улыбку, — за что мне ее дадут, за первое, второе или за третье?
— Ее… Это ты Нобелевскую имеешь в виду? — осторожно осведомился я.
— А то! — с горящими глазами ученый хлопнул себя по карману халата с таким видом, будто она уже там.
— Ну… Я не знаю. Первое наверняка самое очевидное, третье в конце списка. Давай за второе. Только знаешь, что…
— Не надо делить шкуру неубитого медведя? — сдерживая эмоции, переспросил друг. — Ты прав.
— Ты не понял, — улыбнулся я его выводам. — Дели, сколько душе угодно, тем более, если ты в успехе уверен, а ты уверен. Я про другое. Ты когда ее получишь, смотри, нимб себе со звездочками и зубчиками не отрасти, а то ты нам на Шестом еще нужен. — Я немного помолчал и неловко добавил: — Да и я к тебе привык порядком.
— Я тебя понял. Но плох тот ученый, кто не мечтает о высшей награде современности и мировой известности! — задрал свой тонкий нос мой очкастый друг.
— Да тебя благодаря твоей же работе и «Терниям» только младенцы и собаки не знают!
— Славы много не бывает.
— Ого, — изумился я. — Да ты не только азартен, оказывается, но и амбициозен!
— Фи, Чез, какая безграмотность, — поморщился Тайвин. — Будь на твоем месте кто другой, я бы подумал, что меня хотят оскорбить. Но это ты, следовательно, ты снова не учел коннотацию слова. «Амбициозный» не означает «по праву претендует на более высокое положение», это понятие имеет негативный оттенок обостренной и необоснованной честолюбивости и самолюбования. Не мой случай.
Я хмыкнул.
— Я запомню. Но если зазнаешься — буду дразниться.
— Договорились, — с серьезным видом кивнул ученый. — Второе, говоришь… Значит, ждет меня награда за фотосинтез.
— Погоди, — сбился с толку я. — Так ведь это известный науке процесс…
— Теперь ты не понял, — с терпеливым вздохом Тайвин поправил очки и устроился поудобнее: взял со стола голопланшет и стилус, поерзал в кресле, закинул ногу на ногу, развернул проекцию и принялся накидывать мозгодробительную схему.
Я слез со стула и сел перед ним и плодом его стараний прямо на пол. Мне было до чрезвычайности интересно, а штатный гений соскучился по внимательным ушам и чтению лекций, так что хотя мы оба и понимали абсурдность игры в преподавателя и студента, но нас обоих это устраивало.
— Как ты знаешь, на Земле, во всех пяти мирах и на Шестом эволюция хотя и шла немного разными путями, но все же принципиально схема развития одна и та же, пусть и с поправкой на включение отдельных атомов кремния в органические молекулы в неключевых позициях в случае Шестого. Грубо говоря, если бы не произошло невозможное с научной точки зрения появление кремнийорганики, мы бы получили скорее всего ровно то же, что и обычно. Сначала органические молекулы, потом организация жизни в простейшие прокариотические микроорганизмы, обретение ядра, потом, по гипотезе Апдайка, вольвокс изобрел смерть, и пошло-поехало, растения, животные, человек разумный. Если повезет.
— А здесь? — дисциплинированно подхватил я театральную паузу ученого.
— А здесь, мой кошкоглазый друг, случился лютый облом с фотосинтезом.
— Уважаемый профессор! Добавьте академичности, — попросил я и, не выдержав, прыснул.
Тайвин подождал, пока я подавлю смешки, и продолжил, снова вздернув указательным пальцем съехавшие очки обратно на переносицу.
— Биологический смысл фотосинтеза не в том, чтобы превращать углекислый газ в кислород и тем делать полезное для всего дышащего живого. Растения, как и любой другой организм, исключительные эгоисты, их цель — выжить самым эффективным путем. Поэтому фотосинтез им нужен, чтобы запасать энергию и питательные вещества в виде глюкозы и аденозинтрифосфорной кислоты, которую ты должен со школы помнить под аббревиатурой АТФ.
Я кивнул и преданно уставился сквозь проекцию на ученого.
— Про циклы Кребса и Кальвина, световую и темновую фазы фотосинтеза и типы хлорофилла я тебе рассказывать не буду, это долго, и помню я их плохо, — махнул рукой гений. — А вот про то, что существует бесхлорофилльный фотосинтез ты, скорее всего, никогда не знал.
Я изумленно помотал головой, отвечая на его вопрос и удивляясь одновременно: чтобы штатный гений — и чего-то не помнил?
— Сетчатка нашего глаза выстлана фоторецепторными клетками, которые воспринимают кванты света и переводят видимый нами спектр электромагнитного излучения в информацию, доступную сознанию, а ответственен за это светочувствительный белок родопсин. Так вот, похожий на него по строению хромопротеин обеспечивает для простейших бактерий Земли, галоархей, возможность жить, питаясь одним светом. Это особый класс простейших организмов, у них вся клеточная стенка пронизана бактериородопсином, который функционирует как протонный насос.
Тайвин указал на схему и погрузился в объяснения того, как работает эта штуковина, и как квант света преобразуется в энергию химических связей. Понимая, что с каждым предложением становлюсь чуточку умнее, но вместе с тем начинаю стекленеть, как муха на морозе, я помотал головой и прервал его измышления:
— Это все здорово, Тай, но, может, ближе к Седьмому перейдем?
— А я к чему веду? — с раздражением поправил очки гений. — Потерпи еще две минуты.
Я смиренно сложил руки и кивнул: а куда мне деваться?
— Так вот. Есть теория эндосимбиогенеза, согласно которой митохондрии, хлоропласты и некоторые другие пластиды клетки изначально были самостоятельными организмами, но объединились с эукариотической клеткой, чтобы выжить, и настолько продуктивным вышло это соседство, что сейчас мы имеем тончайший и сложнейший механизм функционирования живой клетки во всех семи мирах, включая Землю. А здесь, помимо классических органоидов и хлоропластов у растений, у всех живых организмов, подчеркну, у всех, в клетку встроены пластиды, работающие на родопсиновом фотосинтезе. Понимаешь, что это значит?
— Что жизнь на Седьмом — помесь солнцеедов и джедаев! — восторженно заключил я. — Это ж почти как мидихлорианы!
— Тьфу, — чуть не плюнул раздраженный ученый. Потом снял очки, свернул проекцию со схемой и испытующе прищурился на меня. — Хотя… Пожалуй, ты не так уж и неправ. Мало того, что любое существо Седьмого способно жить просто за счет света своей звезды практически неограниченное количество времени, если оно не собралось умирать или если нет возможности питаться как-то по-другому, так мне теперь понятно, почему тут расцветки такие дикие у всего живого. Хлоропласты отражают зеленую часть спектра, а родопласты — синюю. Вот поэтому все здесь сиреневое, голубое, ультрамариновое, фиолетовое и лиловое. Как это влияет на биологию клетки и механизм эмпатии еще предстоит понять. Но сначала я докажу безусловную правильность теории эндосимбиогенеза и симбионтного родопсинового фотосинтеза и получу Нобелевку. Это я вижу так же ясно, как тебя сейчас.
— Ты? Меня? Ясно видишь? Ты что, коррекцию зрения когда-то успел сделать? — полюбопытствовал я, не особенно надеясь на внятный ответ. Идея Нобелевской премии явно всерьез захватила воображение моего друга.
— Хочешь, я открою тебе одну тайну? — подмигнул мне Тайвин, а я поразился тому, насколько неожиданно он из неприступного ученого сухаря преобразился вдруг в озорного мальчишку лет десяти.
— Давай, — разумеется, я отказываться не стал.
— Хотя мое зрение и оставляет желать лучшего, но я не слепой крот, как ты наверняка полагал.
Он посмотрел на меня с хитринкой, наклонился ко мне и повертел своими очками у меня перед носом. Я тут же вспомнил, как мы в первый раз столкнулись с «Апостолом» и попыткой штатного гения переманить — он тогда залихватски сдвинул от удивления очки на макушку, а я и не насторожился, почему он так спокойно в пространстве без них ориентируется.
Я выхватил у него очки, тут же натянул их себе на нос и жутко удивился, не обнаружив там размытых пятен, хотя смотреть на мир через чужие линзы оказалось непривычно и очень неудобно.
— То есть ты хочешь сказать, что и без очков что-то видишь? — уточнил я, с должной степенью почтения и осторожности возвращая их ученому.
— Минус две диоптрии на правый глаз, минус одна семьдесят пять на левый плюс астигматизм. Жить можно, только визгейм особенно с астигматизмом не посмотришь. Но зато у меня старческой пресбиопии… Дальнозоркости не будет, — пожал плечами мой очкастый друг, пояснив сложное слово и возвращая аксессуар на место.
А у меня произошел крах основ мироздания.
— То есть… А как же… — растерялся я.
— Я же тебе вроде говорил. Сначала хотел казаться старше, чем есть на самом деле, потом просто привык, — пожал плечами гений и хмыкнул: — А ты думал, раз очки, так сразу производительность мозга за счет падения зрения увеличивается?
— Но почти все гении в очках ходят или в линзах, — попытался обобщить я.
— Нарушение логического закона достаточного основания, — с довольным видом улыбнулся Тайвин. — Отнюдь не все очкарики — гении, как и не все гении поголовно ходят в очках. Наличие или отсутствие очков никак не подтверждает, равно как и не опровергает постулат о гениальности конкретного индивида.
Я было хотел развить тему, но нас прервали.
Увидев на пороге нашего узилища Алана с десятком бритоголовых товарищей за спиной, я совершенно не удивился. Собственно, а чего я ожидал? Не обученный астродесант же, и не разномастных ребят со всего света, какие у меня в Корпусе подобрались.
Жилистого подтянутого мужика лет сорока с пепельными волосами я приметил еще с достопамятного теста в спортзале и сейчас искренне обрадовался, что и Алан дал ему шанс. А вот остальных я или видел мельком, или не знал вовсе. Я слегка склонил голову набок и пошутил, без всякого стеснения разглядывая потенциальную команду:
— Парни из ларца, одинаковы с лица.
— Не советую их бесить, — ровным голосом произнес Алан.
Я приподнял бровь и с нескрываемым скепсисом ответил:
— Если я их не доведу до ручки и границ, то в гроб они доведут меня. А я не хочу. Так что придется нам друг друга потерпеть.
Я пробежался взглядом по потенциальным первопроходцам и ткнул пальцем в пепельноволосого, мелкого носатого, крупного суетливого и среднего роста и возраста мужика крайне гадкого вида. Он мне очень не понравился, но, в отличие от оставшихся, у него был проблеск интеллекта во взгляде. Ситуация не располагала возможностями предъявлять требования и претензии. Я заложил руки за спину, смиряясь с выбором.
— Для начала возьму этих. Там посмотрим.
Алан пожал плечами, мол, как угодно, коротко кивнул выбранным персонам и удалился.
Следующие пять суток я провел почти безвылазно в спортзале, потребовав выделить нам отдельную зону для проекций, и убедился в том, что люди приблизительно одинаковы везде, и похожи друг на друга примерно никогда.
Ни один из моих подопечных не желал признавать мое главенство, ни один не желал учиться, как не желает зубрить основы зоологии восьмиклассник, хотя и понимает, что надо, и все, за вычетом пепельноволосого, стремились утвердиться на новом месте и в новом положении. Как будто это могло в случае опасности спасти им жизнь!
В конце концов я не выдержал, плюнул на групповую работу и на пятые сутки принялся проводить индивидуальные занятия. Правда, пепельноволосого Райса, как самого перспективного, я решил таскать за собой везде: авось, не ошибся, и толку с него будет больше, чем с остальных.
Два урока с носатым и суетливым я стоически вытерпел. Половину слов, которыми они поливали мои задания, а порой втихую и меня, я не до конца понимал, но по контексту и эмоциональному фону о смысле догадывался. А ближе к концу тренировки осознавал, почему им дали говорящие прозвища: крупный суетливый, которого прозвали Липким, цеплялся к каждому слову, к каждому жесту, к каждой мелочи, и требовал объяснить, почему сейчас мы повернули вправо и шагнули левой ногой, а не правой. А под мелкого носатого Ступню просто невозможно было подобрать экзоброню: при видимой субтильности организма размер его ноги валил все законы мироздания к подошвам генетики. Ну как полутораметровый с хвостиком человек может носить ботинки размером чуть меньше, чем треть его роста! Но если бы это было единственной сложностью…
Их характеры и подход к работе оказались столь же разными. Липкому было важно досконально выяснить, что он может сделать не так, потому что он отмерял не семь раз, а семьдесят семь, прежде чем что-то сделать. Это меня жутко раздражало: был он тормоз и был он педант. Единственным плюсом, на котором я выезжал, оказалось только то, что если на него рявкнуть и дать короткую четкую инструкцию — от ее выполнения он не отходил ни на миллиметр. А уж если делал, то действовал четко, быстро и собранно, чего я и требовал.
Со Ступней же все оказалось неимоверно просто: ему потребовалось дважды нешуточно дать по зубам и один раз от души обматерить, и после этого я завоевал его безоговорочное уважение. Этот несложный, но крайне агрессивный мужик мгновенно отметал то, что ему было непонятно, пропускал мимо ушей мои сентиментальные экологические сопли и не велся ни на одну отповедь. Только прямой путь насилия: кто сильнее — тот и прав. Мне категорически претил подобный путь наставничества, однако альтернативы я не видел. Приходилось работать с чем есть.
Примерные социотипы такого класса людей я уже встречал и раньше. И худо-бедно вколотил в сознание псевдопервопроходцев, как я их про себя называл, мысль о том, что природа Седьмого им ответов с инструкциями никаких не даст, и с огромным удовольствием подло сожрет раньше, чем докажет свою силу. И вроде и Липкий, и Ступня потихоньку начали поддаваться дрессуре.
Но вот поведение Райса и Герыча, еще двоих моих учеников, я никак понять не мог, как бы ни старался. Пепельноволосый Райс молча выполнял все, что я скажу, ни кивком, ни намеком, ни жестом не выдавая, что ему нравится, что нет. И залезть в его чувства у меня не получалось: то ли я еще не научился эмпатии в полной мере, то ли он скрывал эмоциональный фон так виртуозно, что мне было не по плечу его понять, то ли в принципе пепельноволосый страдал алекситимией и чувствовать нормально не умел. В эту версию я не верил, хотя и допускал что-то подобное.
Но вот Герыч… Герыч, мужик крайне гадкого вида, оказался таковым не только на вид, но и на цвет, просвет, ощущение и восприятие. Он стал моей личной головной болью. Это создание природы обернулось на поверку очень хитро сделанным человеком. Его постоянной насущной потребностью было стремление угодить всем, при том, что я точно ощущал: собственные интересы он почитал поверх чьих бы то ни было. Какие бы там директивы не спускал ему Алан, что бы я ему не говорил, в первую очередь Герыч хвалил себя, свою изворотливость и смекалку, а на остальных ему становилось плевать с высокой колокольни. Он готов был прогнуться под любое требование, чтобы занять местечко потеплее, а если кого-то надо было ради этого тяпнуть за задницу — за ним никогда не заржавеет. Седьмой и его природу, меня и невольных моих студентов он снисходительно ненавидел, и только перспектива выслужиться и не потерять по пути собственную шкуру заставляла его учиться.
Первая же индивидуальная тренировка с ним показала мне все, что я о людях никогда знать в принципе бы не хотел.
Для начала Герыч подошел ко мне, окинул презрительным взглядом с макушки до пят, сплюнул.
— Мокрощелка.
Я несколько опешил от подобного вердикта и переспросил:
— То есть работать не будем, да?
Герыч только усмехнулся и для вида активности выполнял мои задания целых полчаса. Лениво, спустя рукава, без напряжений и усилий, пока я не прикрикнул на нерадивого ученика. Тогда он подскочил ко мне вплотную, сгреб за ворот футболки и прошипел:
— Начальничек нашелся.
— Отвали? — предложил я, прикидывая, как поступить.
Райс из угла спортзала еле слышно хмыкнул. А Герыч, расценив мои колебания как неуверенность, ухмыляясь от уха до уха, отпустил меня и демонстративно наступил на хрупкую проекцию цветка между нами — тот рассыпался вихрем цветных пикселей.
Я с недоумением посмотрел на потенциального первопроходца и спросил:
— А если бы у него зубки были? Тебе так хочется меня на место поставить, что ты готов ногами или руками рисковать?
Герыч сжал кулаки и набычился, а я, напротив, расслабился и, склонив голову, принялся анализировать его чувства. В его душе желание меня унизить и показать, где он, а где — я, перемешивалось с небольшой опаской. Вроде бы он меня несколько побаивался, но тем жгучее становилось его стремление меня потрепать.
Райс поднялся и с ленивой вальяжностью подошел к нам. Встал рядом со мной, слегка оттерев меня к себе за спину, упер руки в бока и цыкнул на оборзевшего напарника:
— Неча на зеркало пенять, коли рожа крива!
Я настолько удивился, что вынырнул из-за Райса и принялся с восторгом изучать с головы до ног. Райс смутился, но вида не показал, и только я собрался начать допрос, откуда он таких выражений мог нахвататься, как по изменившемуся его лицу и взгляду поверх моего плеча, я понял, что повернулся к Герычу спиной совершенно зря.
Шаг в сторону, полуразворот, поймать инерцию руки противника, продолжить, придать ускорение массе его тела. Довернуть до полного круга. Осторожно уложить на пол. Поживешь в поле с химерами и суккубами пару лет, а еще пару — в спортзале с Красным, причем по большей части мордой в мат, и не такому научишься.
Я заломил Герычу руку и уселся на него сверху, дожидаясь, пока он перестанет беситься и трепыхаться. На каждое злобное движение я отвечал усилением хватки — и зафиксированный Герыч сам себе делал намного больнее, чем когда лежал спокойно. Подергавшись и пошипев на меня сквозь зубы пару минут, он это понял и примолк.
— Рассказывай, — велел я Райсу, не спеша слезать у Герыча со спины.
Райс с сомнением покосился на пленного и нехотя признался:
— Учился на факультете фольклористики. Правда, всего год, но нахвататься по верхам успел.
— А экспедиции были? — жадно поинтересовался я.
— Да ну, какие экспедиции, Чез. Что ты, истории не знаешь, — вздохнул Райс. Минутку поколебался, а потом раскрылся диковинным букетом эмоций. — Вымерла классическая деревня, еще к концу двадцать первого века вымерла, да и тогда уже что там было из устных традиций. Только записи и остались, и то часть архивов утрачена, чертовы бюрократы, вовремя оцифровать не озаботились, а там же бумаги, пленки… Им от времени при неправильных условиях хранения лучше не становится.
Он еще помолчал, а потом удивил и меня, и совсем притихшего Герыча.
— Я иногда получал справку о выезде, заказывал флаер и летал куда-нибудь за пару тысяч километров от Московского. Старые деревни на Алтае, на Приполярном Урале, в Сибири… Часть домов до сих пор стоят. Уже и порожки прогнили, и сам дом покосился, и окна темные на тебя смотрят, будто старики незрячие, — Райс позволил нотке тоски проползти в речь и расцветить ее для меня эмоцией обрядовой напевности откуда-то из исторических глубин культурного бессознательного. — Смотрят, а я слышу, словно поет кто-то. Но звук-то идет изнутри, а снаружи — только тишина, ветер, кузнечики да птицы…
Он махнул рукой, а я, не желая спугнуть хрупкий момент, медленно отпустил Герыча, встал и кивнул. Нарушать молчание сейчас казалось вопиющим кощунством. Этим мой недавний пленник и воспользовался — видимо, пока на полу лежал, копил злобу и силы — и попытался пырнуть меня чем-то острым в бок.
Я заметил движение краем глаза и сработал на автомате. Перехватил замах, через большой палец выбил оружие — им оказался небольшой складной нож — и вывернул руку за запястье локтем вверх. Красный эту разбалансировку и способ контроля противника умным словом обзывал, но я забыл, каким. Помнил только, что это откуда-то из айкидо, и накрепко усвоил технику, потому что времени на нее угробил целую прорву. Кто же знал, что пригодится… Вернусь — расскажу Красному обязательно.
Герыч затрепыхался, тогда я завернул руку сильнее, заставив его приподняться на цыпочки и чуть ли не танцевать балериной на кончиках пальцев. Я не стал дальше издеваться, поймал момент, когда он качнулся вперед, и через плавный поворот, пользуясь локтем как рычагом управления, вторично послал его лицом в пол. Снова завернул руку, но на этот раз хорошенько эмоционально придавил и высказался, процитировав кого-то из моих ребят, по-моему, Али:
— Для тебя в поле любой первопроходец — царь, Бог и отец родной. Хочешь жить — выполняешь приказ раньше, чем услышал. Среди своих можешь быть кем угодно, а для меня ты — стажер. Сосунок в полевой работе. Уяснил?
Герыч что-то невразумительно промычал в пол. Я отпустил его и скомандовал излюбленным тоном беспрекословного руководства, не прекращая эмпатического контакта и давления:
— Встал. Три прогона по ситуациям пять, одиннадцать и восемнадцать. И еще раз раздавишь цветок — отдам Тайвину на опыты.
Я поднялся на ноги, отпустил контроль и слегка одурманенного Герыча и повернулся к Райсу. Тот наблюдал за мной с выражением скрытого, но очень сильного удивления: похоже, что я, с его точки зрения, должен был Герыча или избить, или обругать, или, по крайней мере, затаить злобу — и тогда в его понимании я стал бы таким, как он. Как они. Тем, кем Райс себя считал. Мстительным мелочным ублюдком, которому только дай до власти над другим дорваться — но ублюдком оттого понятным, а то, как я себя вел, было для него пугающим. Непривычным.
Что ж Райсу так с людьми в жизни-то не повезло… Зато теперь понятно, почему я его чувства прочитать не мог — их особенно и не было, пока я к нему в голову двумя ногами не влез.
Я улыбнулся и пояснил:
— Не он первый из стажеров характер старается показать, не он последний. — И, слегка повернув голову, я тут же сменил голос на командно-ледяной, почуяв ошибку, и рявкнул: — Стоп! Ногу не опускать!
Герыч застыл с приподнятой ногой — а я подсветил указкой крохотный шип на проекции как раз под его ботинком. Там пряталась зловредная крылатка, и наступить на шип — значило побеспокоить зверя. А ноги она откусывает быстрее, чем соображает, на кого напала.
Белесое тело животного перемежают красные полоски, на морде красуется черная маска, а на шее гигантской то ли змеи, то ли аксолотля примостился кожаный капюшон с подвижными отростками разных цветов, один из которых крылатка высовывает из-под земли. Как радар.
Я решил крылаткой зверя назвать потому, что полосатая, ядовитая и с шипами, прям как экзотическая земная рыбка, но у наших ксенозоологов наверняка найдется название поточнее и поинтереснее.
В радиусе трех метров вокруг шипа и пасти крылатки листва всегда аккуратными спиральными кругами разложена. Не для красоты, зверь пока в землю закапывается, сам своим телом красоту наводит вокруг, надо просто про это знать. Мы — не местные звери, в эмпатии дубы дубами, засады ощутить не сможем, так что остается полагаться только на собственную наблюдательность. И разум. Как же мне это до моих новых подопечных-то донести…
— Вспоминай, кто это и что надо делать. И сначала еще раз. Так вот, про факультет фольклористики…
Я отвернулся от порядком удивленного Герыча, но, глядя на еще более изумленного Райса, у которого поперек лба было написано: «Ты что, спиной умеешь видеть?», мысленно чертыхнулся и дал себе виртуальную затрещину.
Пытаешься осваивать эмпатию — не пугай людей. И вообще, может, это твое единственное стратегическое преимущество, которое надо при себе держать и помалкивать.