Елена Янова – Закон Мерфи. Том 1 (страница 55)

Третий день я сидел дома, тоскливо пил кофе с коньяком и слушал возвращенную мне и почищенную от посторонних примесей музыку. Мир мой рассыпался, и собирать его я пока совершенно не хотел. Хотелось же мне снова одновременно застрелиться, напиться и подебоширить, но жить я слишком любил, здоровьем дорожил, игломет сдал, а пресекать свои негативные стремления начистить кому-нибудь лицо меня апостольский ментат научил качественно и надолго. Какая ирония, думал я, а я-то за Макс переживал. Закон мгновенной кармы в действии, что ли?

Первый шок я уже перенес, успел и, свернувшись в клубочек в углу душа, всласть повздыхать — я бы и поплакал, да не смог. И все равно было больно, обидно, а ближайшее будущее не то чтобы виделось в черных тонах — не виделось вовсе.

Что дальше делать, я понятия не имел. Всю обстановку моей квартиры перевезли с Земли, то есть мне каким-то образом надо все это барахло собрать, упаковать и отправить обратно, видимо, и самому сверху упаковаться. Я огляделся, понимая, что для меня это задача совершенно невыполнимая, и проще всего будет оставить кому-то ключи и уехать с легким сердцем и полным рюкзаком самого нужного. Вот только оно, сердце, изображало обморочную скалу и легче становиться не собиралось — до чего зловредный орган.

В дверь постучали, и я, не глядя, пошел открывать. На пороге стоял Тайвин, он, внимательно меня осмотрев, посчитал мой плачевный вид приемлемым для визита, поэтому подвинул меня в сторону и зашел. Движением правой брови он отразил все отношение к моему моральному разложению — высоко и иронично ее приподняв, он ехидно осведомился:

— Пьем-с?

Я грустно вздохнул и протянул ему кружку с кофе.

— Вот.

Тайвин понюхал содержимое, глотнул, поморщился.

— Коньяка там немного больше, чем кофе, не находишь?

— Не нахожу, — мрачно ответил я, отнял кружку и плюхнулся на диван.

Тайвин деловито собрал со стола рядом грязную посуду, отнес на кухню, и вскоре оттуда донесся умопомрачительный запах свежей яичницы. Я понял, что за три дня толком ничего не ел и порядком зарос, и даже немножко устыдился.

— Ты и готовить умеешь?

— Только яичницу, — ослепительно улыбнулся гений. — Исключительно талантливый человек не может быть исключительно талантлив во всем.

— А ты от скромности не умрешь, — позавидовал я и снова ушел в сумрачные размышления.

— Я и тебе не дам, ни от скромности, ни от голода, — обрадовал меня штатный гений, ставя передо мной тарелку, полную вкусного даже на вид блюда и садясь рядом. Я честно попробовал поковыряться в его творении, но не преуспел.

— Чез, — начал он, но я его прервал.

— Молчи уж. Я все думал, когда этот чудесный фарс наконец закончится. Я глава оперативного отдела, у меня под началом настоящие астродесантники, первопроходцы, у меня, ты понимаешь? Кто я, а кто они. Новые миры, скорпикора моя ложная. Это было… — я зажмурился, чтобы позорно не расплакаться. Друг осторожно обнял меня за плечи, и я, как маленький, уткнулся к нему куда-то в подмышку и, не сумев все-таки сдержаться, всхлипнул.

— Не переживай, Чез. Все временно, — утешил он меня в своем стиле. Я наскоро утер глаза и, стараясь больше не показывать чувств, попытался вести себя как гостеприимный хозяин.

— Кофейку?

Тайвина чуть не разорвало, когда он увидел бледного заросшего оперативника в состоянии полной прострации, для него характерной примерно так же, как для скорпикоры — второй хвост, и почти физически разболелось где-то внутри, когда Чез отчаянно старался не разрыдаться.

Ученый дико разозлился — вот ради чего надо было лучшего оперативника вгонять в состояние субклинической депрессии, чтобы его подчиненных побесить и стажеров проверить? И скорпикоре Салливана, тупой бронированной твари, понятно, что бойцы Честера на провокации ни «Апостола», ни Андервуда не отреагируют. Просто дождутся возвращения обожаемого начальства на его законное место, да и дело с концом.

Тайвин, все еще держа оперативника за плечи, слегка его встряхнул и с чувством высказался:

— Какой, к псам, кофе? Ты, твою мать, Честер Уайз. Глава оперативного отдела, легенда Шестой колонии, прирожденный лидер и отличный боец, может, даже биологический маг, пес тебя задери, и кто тебя знает, на что ты еще способен. Благодаря тебе здесь живут одиннадцать тысяч колонистов. И неплохо живут, смею заметить. — Несмотря на то, что Честер все время порывался что-то сказать, ученый не давал себя перебить. — Из-за тебя и твоей недюжинной интуиции, я уверен, перецапались все промышленные разведки, контрразведки и мафии Земли и Пяти миров. Да тебя сама мать-природа сотворила первопроходцем! И именно ты первым должен ступить на порог любого нового мира, и только твое любопытство не дает нам всем сидеть на заднице ровно.

Выдохнув, Тайвин внимательно посмотрел на оперативника. Тот несмело улыбался, и на дне кошачьих зрачков зарождалась та безумная надежда на лучшее, что ученый и надеялся там пробудить.

— Мы, — с мягкой полуулыбкой поправил гения Честер. — Это все сделали мы, все вместе. И мой вклад тут ничуть не больше, а то и меньше, чем у тебя, аналитиков, твоих и моих ребят. Ну, бывших моих, — улыбка угасла, и Тайвин сделал ход конем.

— Тебя не уволили, а отстранили, не забывай. А еще ты спас мне жизнь. Дважды. И это, уж ты меня прости, ни на кого больше спихнуть не получится.

— Медики же были, — просиял оперативник, принимая правила игры.

— Были. Но не они меня по кремнийорганическим джунглям таскали на своем горбу, и не они лупили локтем в грудину почем зря. И ты — мой друг. Научись уже себя ценить, дурное ты создание.

Напоследок хорошенько хлопнув друга по плечу, гений ретировался, стараясь оставить за собой последнее слово, а за мягко скользнувшей в пазы дверью — глупо ухмыляющегося и немножко ошалевшего Честера, чьи чайные глаза вновь набирали свою обычную искристую глубину.

Тайвин очень зря мне хвалебные оды спел. Я так впечатлился его словами, что нашел в себе каплю смелости съездить и сдать амуницию, как и было предписано. Авось не растаю при виде ребят и офиса, уговаривал я себя, но на дне сердца прочно поселилось давнишнее и отлично мной изученное чувство: синдром самозванца. Я уж думал, что прогнал эту пакость, и за последние полгода даже не вспоминал о том, как терзался ей со страшной силой несколько первых лет своей должности кряду, пока окончательно к креслу начальника не привык и пока заваруху с «Апостолом» вместе с ребятами не прошел. Андервуд же умудрился мне разрушить всю броню самоуверенности буквально за несколько дней, а ее остатки практически изничтожил отстранением. Я особенно не сомневался, что в итоге он снимет меня с места и уволит, а потому судорожно размышлял, чем потом в жизни заняться.

По всему выходило, что я кроме родителей, оперативников и Тайвина по большому счету во всех семи — ну, уже восьми — мирах никому толком и не нужен, а осваивать новую профессию в двадцать семь лет мне казалось делом абсурдным и бесперспективным. Я и понадеялся, что, может, ребята что подскажут, в конце концов, не все сразу к нам в Корпус пристроились, мне есть чему у них поучиться. Особенно у Вика — вот уж кто точно мне расскажет, как надо умеючи прожигать жизнь и деньги. Он, сын богатых родителей, мажором четверть века рос, а сумма непотраченной зарплаты у меня за годы работы на счету скопилась такая, что не проконсультироваться у знающего человека, куда ее девать, значит бездарно упустить шикарную возможность себя побаловать в кои-то веки. Ну и что, что не хочется. Надо, для душевного здоровья, и я это прекрасно понимал.

Несмотря на уговоры, внутренне я напускной внешней смелости вернуться на работу соответствия не ощущал и подсознательно выбрал время пересменки, когда все, кто на дежурстве, будут в офисе, и я никому на глаза не попадусь, если просочусь на склад и сдам форму, аптечку и прочий инструментарий. Нечего себе и ребятам попусту душу травить. Так и произошло: единственным свидетелем того, как я тихой сапой прокрался к коменданту-кладовщику, стал он сам.

На складе царил полумрак, привычно пахло дезинфектантом для формы и экзоброни, оружейным маслом и чуток — медикаментами. Из глубины стеллажей на звук моих шагов вынырнул повелитель рабочего комфорта Корпуса, и мы церемонно кивнули друг другу. Наш хитрый выжига-комендант все собирался найти себе более хлебную должность и все никак от нас не уходил. Сколько баталий мы с ним провели, воюя на почве его феноменальной рачительной запасливости в противовес расточительности оперативного отдела! Впрочем, инстинктам параноидального хомяка я научился как раз у него.

— Поговаривают, можем более не увидеться, уважаемый? — встретил меня внимательным прищуром голубоватых глаз наш извечный оппонент по материальному обеспечению.

Я улыбнулся, сгрузил к нему на стойку потрепанные временем и полевой работой вещи, положив сверху офицерский голобинокль — тот самый, что я у него первым делом выцыганил, прилетев на Шестой, за красивые глаза и доплату, разумеется, — и ответил:

— Вполне вероятно. Впрочем, кто знает.

Пересчитав навскидку амуницию, комендант вопросительно на меня посмотрел, а я молча пожал плечами и сделал вид, что понятия не имею, чего не хватает. Он сверкнул вечной приклеенной полуулыбочкой и понимающе усмехнулся: