Елена Янова – Доказательство Канта (страница 98)
— Так что ж вы молчите! — опять вцепился я в его многострадальный халат.
— А вы разве даете мне что-то сказать? — резонно возразил гений, осторожно меня отцепляя. — Так вот, один из моих гамадрилов исследовал силитоксин орфов и пришел к выводу, что силитоксины в принципе устроены наподобие рицина, тоже с двумя цепочками, одна с ферментативной активностью, вторая со свойствами лектинов, а между ними — дисульфидная связь…
— Тайвин, — грустно сказал я ученому, — если вы думаете, что я что-то понял, вы ошиблись. Я, конечно, не совсем дурак, но вы в очень жестокие биохимические дебри сейчас полезли.
— Давайте так, — поняв, что проку от лекций сейчас немного, гений перешел на более приземленный и понятный для нас с Макс язык. — Представьте, что у вас есть два магнита, и при входе в клетку они рассоединяются, а внутри — соединяются и отравляют ее. Это такой биохимический троянский конь, и вот те связи, которые соединяют магниты, мы и разрываем антидотом, чтобы яд стал просто двумя отдельными молекулами, вреда не приносящими.
— Давайте антидот. Поеду на практике пробовать ваши достижения.
— Но это опасно! Препарат не проверен…
Я посмотрел ученому прямо в его льдисто-серые глаза и произнес:
— А у Вика есть выбор? Ему жить максимум сутки, если не будет противоядия. Что тварь ядовита, кажется, понятно. И если вы говорите, что силитоксины все между собой похожи, то этот препарат — его крошечный шанс выжить. И к тому же, вам точно интересно, сработает или нет.
— Я не до такой степени мизантроп, людей во имя науки убивать. Хотя… Пес с вами, уговорили, — буркнул обиженный ученый, уходя к себе в лабораторию за антидотом, спустя пару минут вернулся и вручил мне автоинъектор. — Отчет я у медиков сам запрошу. Надеюсь, он не станет претендентом этого года на премию Дарвина. И, Честер, удачи. Вам и Вику она понадобится.
— Спасибо, — с максимальной серьезностью ответил я и понесся в госпиталь проводить клинические испытания нового антидота.
Вихрем ворвавшись в палату, я наткнулся на врача, тот менял капельницу, с сожалением глядя на пациента, и по его позе и мимике я понял, что хороших вестей ждать не приходится.
— Док! — запыхавшись от пробежки по госпиталю, я не сразу смог отдышаться и пояснить, с чем таким феноменальным я решил потревожить больничные покои.
— У вас должны быть чертовски хорошие новости, если вы на таких скоростях спешите их доставить, — посмотрел на меня с надеждой молодой реаниматолог.
— Понятия не имею, понравится вам это или нет, но вот. — Я протянул доктору автоинъектор. — Наши стоумовые подобие универсального противоядия сделали. Только времени испытать не было.
— То есть вы хотите сказать, что нам с вами сейчас предстоит рискнуть жизнью моего пациента и вашего подчиненного, — невозмутимо поинтересовался врач, тем не менее, перекрывая подачу лекарств в вену, — без проверки эффективности, без учета фармакосовместимости, вот так, просто?
— Да, — безыскусно ответил я. — Рискнем?
Реаниматолог оценивающе посмотрел на меня, что-то решая в голове, затем утвердительно тряхнул головой:
— Рискнем. Но под вашу ответственность.
— Разумеется! — просиял я и протянул специалисту антидот.
Вик на инъекцию никак не отреагировал, и врач пожал плечами:
— Отсутствие результата — тоже результат. По крайней мере, мы его не убили. Посмотрим в динамике.
Я вздохнул, пожал плечами и поинтересовался:
— А можно сюда вторую кроватку поставить? Я тут побуду пока…
— Можно, — улыбнулся доктор, и я, ослабив дрожащее внутри перетянутой струной напряжение, улыбнулся в ответ.
Следующие несколько часов я занимался тем, что уговаривал мироздание подождать забирать бессмертное Виково духовное естество в лоно Абсолюта, но Макс несколько раз звонила и сбивала весь возвышенный настрой. В итоге я отключил смарт, предварительно поговорив с расстроенной валькирией о необходимости запастись терпением, зажал в руке любимый брелок и лег спать на соседней койке. А что еще оставалось?
В середине ночи меня разбудил неестественный звук — Вик метался по кровати, пытаясь вдохнуть, и не мог этого сделать. Я сполз с выделенной мне каталки, сел на стул рядом с ним и взял за руку. Сосредоточившись, я старался сжимать его ладонь в такт своему дыханию — где-то читал, что такая синхронизация может сработать. Мир вокруг сузился до точки и уплыл во тьму, пока я старался заставить оперативника успокоиться и продышаться. Мне на секунду почудилось, что что-то неуловимое, едва видимое, как дрожание воздуха над разогретыми камнями в летний зной, струится между ладонями, осторожное, мягкое, хрупкое. Хотя… показалось.
Вик успокоился и принялся тоненько, хрипло вдыхать, словно для воздуха у него осталась только тонюсенькая трубочка в пару миллиметров. А я, чувствуя, как сердце через два удара на третий пропускает ритм, сбоит сознание, двоится в глазах и кружится голова, стремясь увести меня куда-то за пределы и яви, и сна, из последних сил нажал кнопку вызова медперсонала и, объяснив прибежавшим медикам проблему, свалился на койку спать. Мало ли что там мне почудилось, главное, кризис миновал.
Пробуждение вышло не из приятных: резкий женский голос ввинчивался в уши и в мозг, заставляя то ли натянуть на голову подушку, то ли выпрыгнуть из окна, но не оставаться с его обладательницей в одном помещении.
— Твоя проклятая служба тебя погубит! Что с твоей рукой? Неужели нельзя было выбрать более изящный способ умереть? Ты сведешь меня в могилу раньше времени! А я еще молода и красива!
Я с трудом разлепил глаза, и имел удовольствие увидеть прекрасную картину: величественная белокурая мадам, на вид напоминающая дирижабль в ослепительно белоснежных одеяниях, пеняла скривившемуся то ли от боли, то ли от восклицаний оперативнику на нелегкую свою судьбу. Он поглаживал истерзанную руку и страдальчески морщился. По-видимому, на Шестой удалось скоростным шаттлом прибыть его одиозной maman, которую иначе у нас в отделе никто не называл, поддерживая шуточки Вика по поводу его «утонувшей в шампанском и аристократии» семьи.
— Мама! — простонал Вик, прикрыв глаза. — Почему я не умер…
— Не мамкай! — строго произнесла монументальная женщина, глядя то на меня, то на непутевого сына с такой укоризной, что я невольно потупился. Но тут же встряхнулся и, чувствуя нарастающую слабость и головокружение, спросил:
— Ты как себя чувствуешь?
— Порядок, Чез. Жить буду, — улыбнулся мне оперативник. — А вот ты что-то паршиво выглядишь. Мне показалось, или ты…
— Показалось, Вик. Просто не спал всю ночь. Показалось, — категорично заявил я и упал обратно на койку, отлеживаться. Организм решил, что борьба с гравитацией бесполезна, и горизонтальное положение — отличный вариант нормы.
Глава 14
Пришел я в себя, судя по всему, в реанимации. По крайней мере, опутали меня разными трубками знатно — из подключичной артерии что-то шло, к левой руке подключена автокапельница, датчики мониторят гемодинамику, сердечную деятельность, давление и дыхание. Прям такое ощущение, что я — разбалансированный резонансный двигатель на стадии настройки. Я тихонечко вздохнул — хорошо, что к аппарату искусственной вентиляции легких не подключили, значит, не все так плохо. Голова была тяжелая, как после трехдневного беспробудного пьянства, сердце знакомо сбоило, выдавая экстрасистолы, и в целом чувствовал я себя как хорошенько выжатый апельсин, возможно, тот самый, что мы с Тайвином потребили пополам после попойки.
В палату зашел уже знакомый мне доктор и, неодобрительно на меня посмотрев, сказал:
— Соблаговолите объяснить, что за мистические практики у меня в отделении?
— А что я такого натворил? — сделал вид, что испугался я.
— Вы мне пациента почти с того света вернули. И, судя по всему, уже не первого. — Врач словно выговор мне делал, хотя я видел, что он ситуацией доволен и с моими действиями целиком и полностью согласен.
— Ну… Показалось? — с надеждой посмотрел я на реаниматолога.
— Коллективных галлюцинаций не бывает, — строго заметил доктор. — Только если по всей больнице распыляли психоактивные вещества. Но кому бы вдруг понадобилось наркотики в баллончик заливать и потом распылять, я себе не представляю. Так что нет. И?..
— … и если б я сам знал, — криво улыбнулся я. — Во что мне встали эти, как вы говорите, мистические практики?
— Практически в кахексию. — Наверное, я слишком недоуменно посмотрел на врача, потому что тот немедленно пояснил: — Полное истощение организма. Состояние биохимии крови, гемодинамики и обмена веществ такое, будто вы голодали дней двадцать и при этом шли пешком по пустыне, разве что мышечная масса осталась на месте.
— Понятно, — кивнул я, — что ничего не понятно. Значит, это что-то здорово сил отнимает.
— Я бы сказал, вы сами едва не погибли. Так что я рекомендовал бы в будущем либо научиться управлять вашими экстраординарными способностями, либо без крайней необходимости их не использовать.
— Не погиб же, — резонно заметил я. — А дальше как получится. Не давать же хорошим людям, и тем более гениям помирать.
— Уникальная вы личность, Честер, — покачал головой врач. — В наши времена, и вдруг человеколюбие…
— А что не так со мной и нашими временами? Две ноги, две руки, тулово, голова, трубки вот эти только точно лишние, — насупился я. — А касательно человеколюбия… Вы знаете, человека, как я полагаю, во многом создает окружение. Вот и посмотрите, сколько вокруг меня умных, сильных и просто замечательных людей. Вся колония! А мои ребята? А Тайвин?
— Человек — существо парадоксальное и только положительным быть не может. Дуальность заложена в само понятие сознания, Честер. Строго говоря, и в самой распрекрасной бочке меда может найтись немало горечи и желчи, ее отравляющей. Я это вам как специалист по человеческой глупости, а иногда и подлости говорю. Люди так любят выслужиться, отличиться, прыгнуть выше собственной головы, что не замечают иногда, что идут по головам других, — задумчиво сказал мне врач. — Вот вами что руководит?
— Ну… желание помочь? — предположил я.
— Нет, — покачал головой доктор. — Это следствие, а не причина. Мотив должен быть, глубинный и такой мощный, чтобы заставлял вас действовать, иногда вопреки инстинкту самосохранения.
— Тогда, наверное, я просто хочу, чтоб всем было хорошо. Когда всем хорошо — и мне хорошо, — решил я.
— Мотив социального одобрения… необычно, но вполне понятно, –кивнул доктор. — Не то что Тайвин ваш, этот — исключительный эгоцентрик.
— Кстати, про него, а что там с ним? — заволновался я.
— Я был вынужден пока перевести его на седативные препараты. Иначе он из больничной койки будет наукой заниматься, а нам надо провести операцию на руке, восстановить отрицательное давление в плевральной полости и вернуть легкому нормальный объем.
— А с сердцем что?
— Небольшой дефект межпредсердной перегородки, как выяснилось. Врожденный порок, не критичен для жизни, но при стрессах иногда может давать предсердную аритмию и, как следствие, фибрилляцию предсердий. Обычная картина, как раз манифест подобных пороков ближе к тридцати и случается. Так что будем наблюдать. Возможно, придется ставить водитель ритма.
— Да вы что, — испугался я за ученого, — он же тогда на Шестом навсегда застрянет.
— Вот поэтому пока кардиостимулятор и не поставили, — ответил мне мудрый специалист. — Удивительно только, как его к межгалактическим перелетам допустили.
— Вероятно, как-то обманул медкомиссию, — предположил я. — Или не заметили…
— Нет, такое не заметить невозможно. А то, что ваш уважаемый гений соврал, только подтверждает мою точку зрения, так что вам стоит немного спустить его с того пьедестала, куда вы его возносите, — хмыкнул врач.
— Не… — протянул я. — Хорошему человеку иногда можно делать глупости, док. У всех свои тараканы, и им надо давать волю, иначе они наружу полезут и будут окружающих пугать шевелением усов.
— Как в вашем случае получилось? — съехидничал доктор.
— Да у меня вообще в голове мохноногие тарантулы финскую польку на рояле играют, разве не заметно? — пошутил я, мы посмеялись, и на этой позитивной ноте реаниматолог оставил меня лежать и лечиться.
Но мне не давала покоя ситуация. Если организм, мирно лежащий на больничной койке, говорил мне о том, что он с удовольствием там еще дня три полежит, то голову отключить я не мог, и она продолжала интенсивную работу. Кто, как и когда подкидывал записки ученому? Кем и зачем были испорчены флаеры? Откуда засада, кто к ней причастен? Что хотели эти бойцы невидимого фронта, чтоб их там химера поперегрызла?
Ближе к вечеру я понял, что если я сейчас же не поеду на работу и не разберусь в этой головоломке, то спать я не смогу. А если спать не смогу — то и все лечение насмарку, лучше я попробую до правды докопаться и попробовать ее на зуб. Смутное ощущение неприятностей заставило меня снять с себя датчики, выдернуть иголки и трубки, и, пока надо мной носился рой злобных медицинских ос во главе с реаниматологом, я, пошатываясь, натянул на себя привычный комплект легкой брони, оказавшийся в шкафчике за дверью стерильной палаты. Доктор пенял мне на мое состояние, на больничный режим и предписания, пока я к нему устало не обернулся и не сказал:
— Доктор. Вот если вы чувствуете, что у пациента может быть, например, кризис. Вот сегодня ночью. Что вы будете делать?
Врач на секунду замолчал, прикидывая свои действия, потом неторопливо вымолвил:
— Поставлю в палату медсестру дежурить. Во врачебном деле интуиция порой может сыграть злую шутку, но чаще подсказывает что-то полезное. А, у вас чутье на специализированные неприятности срабатывает?
— Именно, — подтвердил я. — Есть у меня такое ощущение, что криминальная катавасия не кончилась. Еще попробуют нашу штатную гениальность уворовать, пока им хвост не прищемили
— Кто?
— Да если б я знал… — вздохнул я. — Вы знаете, что… не давайте сегодня на ночь Тайвину успокоительных. Пусть будет в сознании, есть у меня предчувствие, что оно ему понадобится.
— А когда вы планируете вернуться? Вы из реанимации на работу собираетесь, вы отдаете себе отчет в своих действиях? — попытался меня урезонить доктор.
— Не знаю, док. На оба вопроса вам могу так ответить, но знаю, что я, во-первых, ненадолго, во-вторых, это жизненная необходимость. Можно сказать, дело жизни и смерти.
— Слишком возвышенная формулировка, я бы снизил градус одиозности, — фыркнул доктор. — Хорошо, давайте я вам вколю стимулятор хотя бы. Его действия хватит… — он посмотрел на наручные часы, а я обратил внимание на дорогой, тонкий и точный ручной механизм. — Часа на четыре. После вас надо будет класть в реанимацию обратно.
— Спасибо, док, — искренне поблагодарил я врача и шатающейся походкой побрел к флаерам. Возьму чей-нибудь из ребят, они не обидятся. На посадочной площадке как раз нашелся один, как и один из оперативников.
— О, Чез! Тебя уже отпустили? — обрадовался Вик, пролистывающий каталог голотату. — В реанимацию не пускают, так что меня тут оставили дежурить. Как ты? Как наш умник? Я себе шрамы от химеры забить хочу, что посоветуешь?
Вик, когда волновался, переходил на скорость сто слов в секунду, но я прервал его монолог, шатнувшись и чуть не упав к нему на руки. Оперативник едва успел подхватить и встревоженно на меня уставился. Я мрачно пояснил:
— Отпустили на поруки и стимулятор на пару часов. Чует моя задница, что за штатной гениальной единицей охота еще не закончена. Я… паршиво, Вик. Не знаю, что я сделал, но пользы оно мне не принесло. Тайвина накачали снотворным. — Я старался говорить коротко и емко, экономя и без того невеликий запас сил, подстегнутый стимулятором. И почему-то критически важным для меня казалось оставить Тайвина для всех в бессознательном состоянии. Возможно, это было что-то сродни паранойе, у меня не было ни малейших причин не доверять собственным первопроходцам. Но кто-то же подкидывал записки, кто-то испортил флаеры… И это кто-то из своих, я все больше в этом уверялся. К нам в офис невозможно зайти с улицы, и тем более без разрешения мимо нас пройти на территорию парковки летательных аппаратов. Гайяна? Хм-м-м… Вик прервал мои размышления:
— Зато главный белый халат наш живой. Да и ты вроде тоже. Кажется, я знаю, что мне тогда во сне показалось, — подмигнул Вик. — Научишь?
— Если б я сам знал, что это и как работает… Полетели в офис. Мне там кое-что надо сделать. — Уровень параноидальной подозрительности у меня скакнул вверх, но Вик, ни слова не говоря, завел машину, и мы полетели в офис. Нет, это точно не он. Своей новой работой и коллективом он до дрожи дорожит и сейчас ни малейшего сомнения в моих действиях не показывает. Человек с рыльцем в пушку так себя вести не будет. Тогда кто?
— Кто сегодня дежурит? И где вообще все?
Вик, не отвлекаясь от управления флаером, почесал где-то за ухом и сообщил:
— Великолепная пятерка в экспедиции, я с тобой. У Берца выходной, у Красного и Али тоже. Макс, по-моему, сегодня дежурит, попугайчики-интроверты, Уилл… остальные кто где, сегодня что-то вызовов по секторам много. — Вик вдруг нахмурился и посмотрел на меня, посерьезнев. — А ты прав. Два месяца затишья, а тут как с цепи сорвались.
Я кивнул, чувствуя подступающую к глазам темноту, слабость и головокружение.
— Только не вздумай сознание терять, — я слегка побил сам себя по щекам, и Вик окончательно встревожился.
— Может, тебя в больницу обратно отвезти?
— Нет. — Я сглотнул, в горле совсем пересохло. — Вик.
— Что? — заходя на посадочный вираж, спросил он.
— Флаеры испортил кто-то из своих.
Вик, посадив флаер, посмотрел мне прямо в глаза долгим и серьезным взглядом. Не знаю, что он там углядел, но после долгой паузы он без лишних слов, попыток оправдаться или спорить, медленно спросил:
— Что будешь делать?
— Просмотри за последний месяц все записи по всем. И по себе, и по мне, чтобы сомнений не было. Кто, куда, когда ходил, с кем, какие вызовы были. А лучше к аналитикам сразу иди. И с охранником поговори, уж кому-кому, а ему по должности положено всякие несоответствия замечать. И знаешь, что… — я посмотрел на Вика в ответ, тот подобрался в напряженную до предела пружину. — Я не верю в осознанное предательство. Если только кто по глупости… И точно не ты.
— Не я. — Вик повеселел и тряхнул разноцветными прядями. — Спасибо. Работаем?
— Работаем.
И я медленно пополз, цепляясь за стены, в наш офис. В отделе, как водится по вечерам, никого не было, большинство оперативников или закончили смену и ушли по домам, или были в экспедиции, или на вызовах. У ученых тоже было тихо, выключен свет, но мигало что-то из аппаратуры, что нельзя было выключать на ночь. Светился только один стол — за ним сидела заработавшаяся до ночи Гайяна. Хотя, скорее, не сидела, а пребывала в прострации — переплетя пальцы, она задумчиво ими щелкала, а сама то тихонечко улыбалась чему-то в мыслях, то хмурилась. Ее занимало что-то невероятно важное, вот сейчас и узнаем.
Я, тяжело опершись о косяк, в него же и постучал.
— Добрый вечер.
Гайяна, встрепенувшись, вскинула на меня тревожно-виноватые глаза, и мне стало нехорошо.
— Я бы хотел вам задать пару вопросов.
— Звучит как завязка к плохому детективу, — пошутила она. Но я видел, как дрожат у нее пальцы и голос.
— Какой антифриз в системе охлаждения флаера?
Она недоуменно на меня воззрилась.
— Откуда я знаю? У меня и флай-пропуска нет.
Похоже, не врет. Но что-то ее беспокоит.
— Мне нужно взглянуть на записи Тайвина.
— Конечно, — она без сомнений открыла мне дверь в его кабинет. — Знаете, над чем мы работали?
Я, не ответив, закопался в записи ученого, стремясь найти хоть какую-то информацию о том, чем он занимался до того, как мы с ним загремели в госпиталь. По мере прочтения его лабораторных заметок, сделанных с аккуратной педантичностью, вполне в его духе, я покрывался холодным потом. Твою-то мать! Так вот что интересовало криминальные круги. И вот как пряталась та химера, что чуть не отгрызла Вику правую руку.
Соскоб, взятый мной с гериона в первое утро экспедиции с «Апостолом» на экваторе и преподнесенный на перчатке-блюдечке Тайвину, оказался, насколько я понял, одним из видов местных колониальных микроорганизмов. Они быстро размножались на субстрате из частичек хитина или любых других азотсодержащих полисахаридов и могли, как чайный гриб, занять всю поверхность, где им было чем перекусить. А световые лучи они не поглощали и не отражали, создавая оптическое свойство невидимости на поверхности того предмета, который покрывала колония. Ученый добавил к заботливо взращенной в чашке Петри культуре стимулятор роста, выделенный из образцов почвы, знатно удобрившей розовый куст тетушки Эммы, подсадил к микроорганизмам свои обожаемые наниты, продуцирующие субстрат для роста колонии — и мы получили проект «Призма». Универсальная маскировка. Боец-невидимка. Да-а-а, за такой бонус и гения, его придумавшего, стоит пободаться даже с Межмировым правительством, это я отлично понимал. Гайяна, следившая за гаммой эмоций на моем лице, кивнула.
— Проект «Призма».
Я, по-прежнему ни слова не говоря, вытащил из угла кабинета замаскированную крошечную голокамеру и включил запись, промотав предыдущие трое суток в ускоренном режиме. В кабинет к ученому входил он сам, наш шеф, Гайяна, Макс и Вик.
Гайяна даже не в курсе, с какой стороны к флаеру подходить, шеф… нет, невозможно, и по времени не совпадает. И не Вик. Я почти физически чувствовал, как теряю твердую почву под ногами. Макс. Боевая валькирия. Напарница, много раз спасавшая мою любопытную задницу от очередной неприятности. Макс, которая первой в меня поверила, встав спиной к спине после танца со скорпикорой. Макс, которой я неизменно готов был доверить эту самую спину, да и саму жизнь без опаски доверить. Которой я рассказывал свои сомнения, опасения и неуверенности. У которой я просил совета. Моя почти заместительница, правая рука и надежный друг. Если я не могу опираться в этом мире на Макс и Берца, то мир — хрупкая штука, как бабочка. Тронь — и цветные чешуйки осыпались, а насекомое погибло.
Я тряхнул головой. Нет, что-то здесь не так. Недолго и на Берца напраслину возвести. Надо раскопать еще улики. Я развернул брошенную на столе бумажку, ее текст содержал какие-то формулы и гласил: «Обсудим?» и координаты. Пробив по смарту, я понял, что это все те же координаты рудника на экваторе. С этим понятно, психанул наш гений и решил сам разобраться, никому ничего не говоря. Очнется, придет в себя, хорошенько ему врежу, пусть еще в больнице полежит, придурок в очках. И тут я, наконец-таки, соизволил обратить внимание на подругу детства Макс.
— То есть она вам так и не сказала, — констатировала ученая, все это время внимательно за мной наблюдавшая.
У меня внезапно потемнело в глазах.
— Что? — тихим шепотом поинтересовался я.
— Про свои чувства, про записки эти… Дура.
— К-к-какие чувства? — ошеломленно переспросил я.
— А вы, как всегда, слепоглухонемой. Мужики, — неодобрительно тряхнула кудряшками Гайяна. — Вот всегда у вас так, все и про всех знаете, а что у вас под самым носом, хоть один бы догадался. Влюблена она в вас, как кошка мартовская. Даром что спину перед вами не выгибает, дурным голосом не орет и хвост в сторонку не отбрасывает.
Мозаика сложилась. Я, чувствуя себя совершенно больным и убитым, сел на стул и сжал виски пальцами.
— Ну как так-то… Я же мог хотя бы подумать…
— Мог, — безапелляционно заявила ученая. — Но не взял на себя труд.
— А что мне делать-то теперь? — я посмотрел на нее, как на источник последней женской мудрости во всем человечестве. Гайяна дернула плечиком, и предположила:
— Найти Макс и поговорить с ней, пока она еще чего-то безумного не натворила?
Я кивнул, понимая, что, наверное, это будет самое мое правильное решение за последние пару лет.
— Спасибо. Вы мне очень помогли. А, кстати, вы не знаете, где она?
Гайяна высокомерно подняла бровки домиком.
— Откуда бы. Она мне не отчитывается. Это вам виднее.
Я судорожно постарался припомнить, куда я мог бы послать Макс, и не преуспел.
— Нет, Гайяна, не виднее. Я не знаю, где она.
Мы с ней переглянулись, и я где-то на границе восприятия почувствовал гнетущее чувство подступающих неприятностей. Я включил смарт и забил туда номер Макс. Аварийный маячок, постоянно включенный у первопроходцев, показывал, что она двигается в сторону больницы. Я, не сдержавшись, выматерился, как и ученая.
— Сидите тут, я сам разберусь, — велел я и, прихватив на всякий случай прототип призматической маскировки, выданный мне Гайяной, помчался к госпиталю в полном эмоциональном раздрае. Проводить полевые испытания новой военной игрушки.