Елена Якубсфельд – Белая черешня (страница 2)
Я деловито съела всё печенье, вытерла руки об юбку и начала торговаться. Мы с Сеней торговались долго и беспощадно, как настоящие друзья, но в конце концов договорились: весь январь он будет меня водить раз в неделю в кино и на пирожные в «Орбиту». Сеня предлагал «Пингвин», конечно, но я не сдавалась, стояла на «Орбите» и всё: «Пингвин» – это кафе-мороженое, а все знают, что стоит мне поесть мороженого, я весь месяц болеть буду. Сэкономить хотел. Тот ещё Дед Мороз.
Это было во вторник. А в четверг после училища Сеня приволок голубую шубу Деда Мороза – в «Облфото» не нашлось костюма Снегурочки моего размера – корону и парик с косой. Вернее, корона и парик были одним предметом, отчего я сразу почувствовала неладное. Я попросила у мамы синие тени, и она с присказкой «моя ты красавица!» мне их торжественно дала.
Самое интересное, что она их дала, а я их взяла. При этом она сделала вид, будто не знает, что я тайком ими крашусь: только на прошлой неделе она гоняла меня за это по дому с тапком. А я сделала вид, что сроду их, эти тени, в руках не держала, и что это не меня на прошлой неделе гоняли по дому. Мне кажется, я всё-таки буду хорошей Снегурочкой.
Сенин папа приехал раньше, чем положено, кричал на Сеню больше, чем обычно, и Сеня, уже в костюме Деда Мороза, заскочил ко мне весь всклокоченный и нервный и закричал, что я в машине накрашусь. Я накинула расшитую блёстками шубу, подхватила корону, сапоги и тени, и мы побежали.
В принципе, Сеня хороший друг. На переднем сиденье сидеть нельзя было, там стояли ящик майонеза и трёхлитровая банка мёда, которые Сенин папа должен был ещё куда-то завести, поэтому мы сели сзади. Вот как краситься сзади? Зеркала нет. Я почему-то подумала, что Кэтрин из «Грозового перевала» никогда бы не оказалась в такой ситуации. А я оказалась. Вот поэтому никто и не бродит ночью, и не выкрикивает моё имя.
В общем, меня красил Сеня. Это у него было в первый раз, он ужасно краснел и волновался. А тут ещё и дорога вся в выбоинах. Я надеялась, у него получилось что-то доброе.
Первую хрущёвку мы «сделали» без особых приключений, правда, устали очень, лифта там не было. На пятом этаже я уже стала очень мрачной Снегурочкой, но никто мне ничего не сказал, может, потому что Сениному папе, Борису Михайловичу, не везде, но наливали, и с каждым визитом он становился всё оптимистичнее. Поэтому на пятом этаже он читал стихи зычным басом, сам себе отвечал тоненьким голосом, спрашивал у детей, хорошо ли себя вели родители и раздавал подарки со смешными комментариями.
Мы с Сеней мялись в коридоре, пока нас не позвали фотографироваться. Я робко пробормотала вежливое «здрасте» и попробовала поводить хоровод, но безуспешно: дети прилипли к Борису Михайловичу, который и не собирался уходить. Он вдруг сел на диван, провёл рукой по кучерявым волосам и вздохнул: «Ой, вей из мир, как же я устал!»
Ситуацию спас Сеня, который ударил стулом об пол (посох остался в коридоре, возле вешалки) и заявил непонятно откуда взявшимся басом: «Ну что, внученька, пойдём, нас ждут зверюшки в лесу! И ты, папа, пойдём тоже!»
Потом мы сидели в машине и грелись кофе из термоса и бутербродами, которые мама успела сунуть мне в дорогу со словами: «Ты ж смотри, не ешь много».
После кофе Борис Михайлович опять взбодрился, Сеня опять притих, и мы поехали в частный сектор. Было уже практически темно, но при свете уличных фонарей мы видели, куда едем: возле Лагерного рынка, там, где трамвайная остановка «Улица академика Баха». Могли бы и в честь композитора назвать. Или просто «улица Баха», и пусть всякий думает, как хочет: кто думает – в честь композитора, кто – в честь академика. Все счастливы.
Машина вильнула несколько раз направо, потом налево, потом ещё раз направо и остановилась перед высоким забором с железными воротами. Борис Михайлович посмотрел в свой блокнот, высунул голову, пытаясь в свете фар разобрать номер дома, и крякнул: «Вылазим!»
Мы с Сеней вылезли и жались друг к другу от холода и усталости, пока Борис Михайлович вытаскивал сумку с фотоаппаратом, проверял, все ли двери закрыты и где его бумажник.
– Пап, а ничего, что окна тёмные? – заныл Сеня.
– Ничего, – пробормотал Борис Михайлович, даже не оборачиваясь. – Может, они энергию экономят. Правильно, экономьте, экономьте, – продолжал он бормотать себе под нос.
Сеня был прав: дом стоял тёмный и неприветливый, совсем не как дом, в котором ждут задорных и весёлых Деда Мороза и Снегурочку. Впрочем, мы не были ни задорными, ни весёлыми. Сеня хотел кушать (он отдал мне свой бутерброд), я хотела в туалет. Борис Михайлович… Чего хотел Борис Михайлович? Борис Михайлович хотел заработать. Ну если уж на то пошло, то я хотела замуж, а Сеня…
– Сеня, чего ты хочешь в жизни? Ну, в смысле, кроме кушать?
Дед Мороз молча смотрел на тёмный дом перед ним и вдруг неожиданно ответил:
– Я хочу быть зубным техником… – подумал и добавил: – Ну и кушать, конечно, тоже.
Борис Михайлович долго звонил в звонок и стучал в железные гулкие на морозе ворота, пока наконец на крыльце не появилась какая-то старуха, согнутая в три погибели, которая каркнула: «Кто такие? Чего хотите?»
– Мы закааааз! – прокричал Борис Михайлович. – Мы Деды Морозы!
Бабка не поняла и послала нас туда, откуда мы пришли, что при таком холоде было более чем человечно, и я развернулась к машине, но Борис Михайлович продолжал кричать, что мы Деды Морозы к деткам, и наконец нас впустили. Бабка проковыляла к воротам, открыла калитку и повела нас через кромешную темень двора.
Скрипнула входная дверь, старуха проворчала что-то про ступени, мы поднялись на крыльцо и оказались в тускло освещённом коридоре. Неясный мертвенно-голубоватый свет сочился из дверной щели где-то в конце коридора, и пока мы в темноте, натыкаясь друг на друга, разувались, посох Сени то и дело сбивал мою корону, которая вместе с париком падала назад и тянула за собой мои очки.
В таком виде мы и зашли в комнату, из которой исходил мертвенный свет. Я думаю, это была гостиная, так как в углу торчала ёлка, на стене висел ковёр, у стены стоял диван. На диване сидели двое бледных сосредоточенных детей в майках и колготках: мальчик лет двух и девочка лет четырёх. Они сидели, не двигаясь, уставившись в телевизор, чей неровный свет и был тем тусклым свечением, которое мы видели в коридоре.
Под двумя тёмными окнами стоял полированный стол, заваленный горой одежды. Две двери вели из комнаты, одна дверь справа от нас, другая слева, и обе были закрыты. Из-за одной доносились какие-то стоны. Из-за другой двери раздался мужской крик: «Кого там несёт на ночь глядя?», на что старуха ответила: «Да деды морозы к детям, Галя, видно, пригласила». С этими словами старуха указала жестом и головой на детей, как бы говоря: ну вот они, приступайте.
Мы переглянулись и приступили. Пока Борис Михайлович возился с фотоаппаратом, Сеня завыл: «Здравствуйте, детки!» и ударил посохом о линолеум. Дети никак не отреагировали, а продолжали смотреть, словно два истукана, в телевизор, зато в тот же миг, как по волшебству, распахнулась дверь, та, из-за которой доносился мужской голос, и на пороге появился здоровенный и потный мужик в майке. Он слегка покачивался некоторое время, вглядываясь в нас с Сеней, потом заорал:
– А ну, пошли отсюда! Ходят они тут, попрошайничают! Щас получите!
У меня от неожиданности съехали очки с носа, неприятно потянув за собой парик с косой и короной. Сеня остолбенел. Один Борис Михайлович невозмутимо ответил:
– Мы из «Облфото», мы по заказу, я так понимаю, Галина… как её?
И он вопросительно посмотрел на бабку. Бабка замахала руками на мужика.
– Да заткнись ты, алкоголик проклятый, всю жизнь испоганил! И где ты взялся на Галину голову? Дверь закрой, если пасть не можешь!
Мужик на удивление беспрекословно закрыл дверь, Сенин папа кивнул, и мы покатили.
– Здравствуйте, детки! – запищала я. – А есть ли у вас стишок или песенка для Дедушки Мороза?
Дети сидели не шевелясь, зато дверь снова отворилась, и пьяный мужик в майке заорал: «Всё могут короли!», но бабка и Борис Михайлович набросились на дверь, захлопнули её, и бабка прижала ещё своим задом. Из-за другой двери вновь стали раздаваться какие-то странные стоны со всхлипываниями.
Мне захотелось уйти ещё сильнее, чем хотелось в туалет. Не буду проситься у них, успела подумать я, до дома потерплю. Успела, потому что в этот момент Борис Михайлович решил сфотографировать-таки зачарованных детей и щёлкнул фотоаппаратом. Фотовспышка насмерть перепугала бабку, и та издала какой-то мышиный визг.
В тот же миг из-за двери, которую они держали, раздался громкий дьявольский хохот, и кто-то начал ломиться изнутри в ту дверь, из-за которой доносились стоны и плач. Дверь дёрнулась страшно, угрожая слететь с петель, раз, другой, дети продолжали смотреть телевизор, бабка и Борис Михайлович держали дверь, за которой хохотали, блестела мишура на ёлке, а мы с Сеней стояли посреди комнаты, не зная куда себя деть. Как вдруг дверь, в которую ломились, вылетела на середину комнаты, и вслед за ней туда же выскочил огромный серый волкодав.
Долгую, бесконечно долгую секунду мы все смотрели друг на друга – бабка, Борис Михайлович, я, Сеня и волкодав. Кроме детей, конечно, они смотрели телевизор. Я не знаю, что происходит в голове у волкодавов. Может быть, они не любят очкастых снегурочек, или, может быть, от меня всё ещё пахло моим и Сениным бутербродами.