Елена Воздвиженская – Сумеречные сказки (страница 3)
– Да что ж ты, творишь-то, ирод окаянный?
Ничего Илья ей не ответил, только дверью хлопнул так, что брёвна загудели, да вышел прочь. В ту ночь и ночевать не пришёл. Валентина осунулась вся, под глазами тени пролегли, чернее тучи ходит, плачет всё. А раз ненароком услыхала она, как Илья другу своему рассказывал, мол, снится ему каждую ночь девка какая-то, лица он не видит, как в тумане оно скрыто, а вот тело у неё, ух какое, до того она хороша, что и просыпаться не хочется ему, только от ночи к ночи и живёт, чтобы скорее с той девкой во сне встретиться да миловаться… Тут голос Ильи на шёпот перешёл, а Валентина вспыхнула вся и от обиды и от стыда за мужа, словно это она, а не он эти слова срамные говорит. И такая горечь в её душе разлилась, что мочи нет, свет белый не мил стал. Стало быть, вот почему муж теперь с нею ложе не делит. Спать-то спит рядом, да только и всё на том. Уж не ласкается он с ней, не милуется, как раньше. А ведь так они друг друга любили. А вскоре и поняла Валентина, что не тяжёлая она, наступило то, что у женщин каждый месяц наступает. И вовсе она задумалась, отчего же она тогда столько раз уже падала без чувств, да отчего мутит её постоянно. И решилась она матери всё поведать, да совета её послушать, нечисто тут дело, чует её сердце.
***
А тем временем в соседнем селе у Натальи и вовсе творилось неладное. Стал ей дед Илья сниться каждую ночь, придёт и стоит под окном, кулаком грозит, требует назад вернуть, то, что взяла. Раз встала утром Наталья, глядь – а коса-то её ещё короче стала! Снова будто на ладонь отхватили её. Что же творится, мамочки мои! Едва дождалась Наталья, как мать с отцом в поле уйдут, да на погост побежала, упала на могилку дедову, стала плакать да прощенья просить. Бес, мол, попутал меня, да только что теперь поделать, назад не воротишь сделанного. Не ходи, мол, ты ко мне, смилуйся. Вот только не принял, видать, дед Илья просьб её, как ночь пришла, вновь под окном стоит, да своё твердит, отдай да отдай. Похудела Наталья, есть перестала, ходит бледная, молчаливая. А в одну ночь снится ей, что черти у её кровати стоят и хихикают, а в лапах у одного те самые ножницы, что она в могиле дедовой забыла. Подскочил чертёныш к ней, взмахнул лапой да как ширкнет по телу. Закричала Наталья, что есть мочи, и проснулась. Мать с отцом прибежали, глядят на неё испуганно.
– Дочка, что с тобой? Что это? – еле вымолвила мать.
Посмотрела Наталья на рубаху свою, а на ней пятно алое расплывается. Закричала снова Наталья, подняла рубаху и видит – на боку рана длинной полосой и из неё кровь хлещет. Запричитала мать, бросилась перевязывать, а у Натальи белый свет перед глазами померк. Поняла она, что расплата за то, что к бесам за помощью она обратилась, страшна будет, да что теперь делать…
Глава 4
Мать у стола стояла, тесто месила, пироги с малиной печь собралась, тут Валентина к ней и подсела.
– Маменька, – сказала она и замолчала.
– Что, дитятко, что милая? – с участием и тревогой глянула на дочку мать.
– Тошно мне, мама, – ответила тихо Валентина и, уронив голову на руки, разрыдалась.
Мать вытерла руки о передник, подсела рядышком, обняла дочь.
– Расскажи мне, голубушка моя, что на сердце у тебя. Расскажи, ничего не таи, ведь вижу я, что неладное у нас в доме, чай не слепая. Ушла от нас радость.
– Ох, маменька, сама не пойму я, что со мною делается, заговорила Валюшка, – Илья злой стал, как чёрт, на меня всё лается, долг супружеский и вовсе забыл, не мила я ему больше, противна стала.
– Да что ты такое говоришь? – погладила мать её по голове запачканной в тесте рукой, – Может просто на работе что не ладится у него? Ты бы спросила.
– А ты думаешь, я не спрашивала, маменька? Не-е-ет. Не в работе тут дело. Давеча, когда Степан к нему заходил, слыхала я, о чём баяли они во дворе. Они меня не заметили. Так Илья-то мой и поведал, мол, снится ему кажну ночь девка, красы небывалой и он с нею всю ночь во сне милуется. Да так она ему люба, что на меня и смотреть ему не хочется.
Нахмурилась мать.
– А не сказал он, кто та девка? Знакомая ему аль нет?
– Сказал он, что лица у неё нет, как в тумане оно.
– Вот как, – задумчиво ответила мать.
– Дедушка ещё этот жалостливый то и дело мне снится, всё просит о помощи.
– Видать шибко плохо ему, раз просит незнакомого человека, дочка. Узнать бы надо, кто он таков, да только вот как? Да авось Господь-прозорливец укажет нам ответ.
– И плохо мне всё время, маменька, сил нет во мне никаких. На душе муторно до того, что, кажись, удавилась бы.
– Дитятко! Что ты такое говоришь! – всплеснула мать руками, слёзы так и хлынули из её глаз, – Разве ж можно такое даже в мыслях думать, а не то, что вслух произносить. Не ровен час, услышит нечистый. Тогда уж точно затащит он тебя в петлю. И думать о таком не смей!
– Вот что, – сказала, наконец, мать, утерев слёзы, – Сразу я хотела к бабке Котяжихе идти, да ты меня отговорила, а я, дура, и поддалась на твои уговоры. Теперь уж не отступлю, сегодня же пойду к ней, вот только с пирогами управлюсь, заодно и Котяжихе на угощенье снесу.
Валентина лишь покивала молча, после сказала:
– Ты не серчай, маменька, что не могу я тебе помочь, прилягу я, что-то тяжко мне.
– Приляг, приляг, доченька, – ответила мать, – Я сама тут, быстренько управлюсь да к бабке Котяжихе побегу.
– Неладное тут творится, – пробормотала она себе под нос, склоняясь к устью печи.
***
Тем временем Наталья в соседнем селе и вовсе слегла. Что ни ночь, то черти к ней являются с теми ножницами в лапах, что она в могиле-то оставила дедовой, и режут её тело. Уже всё оно исполосовано, да раны те не заживают, так и остаются открытыми, сукровица с них течёт. В избе запах стоит смрадный. А Натальина коса ночь от ночи короче делается. Родители ума не приложат, что делается с дочерью. Уж и караулили по ночам. Да не видно никого в избе, только Наталья вдруг после полуночи метаться начинает на постели да криком кричать.
– Режут, режут они меня! Уберите их!
А родители и не видят никого.
– Нешто она умом тронулась и сама себе вредит? – толкуют они друг с другом, – Да чем же режет-то она себя? Ведь нет ничего у ей под рукой. И коса всё короче, а волос нигде нет поутру, где же они? Неужели она ест их?
Пытаются у Натальи дознаться, отчего всё приключилося, да та обезумела совсем, ни слова от неё не добиться. То смеётся хохотом, то ревёт навзрыд, то кричит дуром. Уже и соседи стали спрашивать, что-то, мол, Натальи вашей не видать, не захворала ль? Родителям и страшно и совестно такое рассказывать, кивают только, мол, прихворала, да. А Наталья уж и не встаёт, мать чего только не испробовала, ничего не помогает. И решила она в соседнюю деревню идти, что от их села близёхонько была, за мосточком да за полем.
– Завтра и пойду, – решила мать.
***
В дверь постучали, мать Валентины подошла, отворила тихонько, чтобы не будить дочку, забывшуюся тревожным сном на своей кровати. На пороге стоял Гришка, плутоватый и вороватый мужичок из их деревни.
– Гришка? Чего тебе? – удивилась мать Валентины.
Тот же ни слова не говоря, бухнулся ей в ноги, и, ухватив за подол, запричитал:
– Ох, Маланья, не гневись только, сил больше нет терпеть. Спать не могу я, и ходит, и ходит он ко мне!
– Да кто он-то? Какой грех? Я тебе не поп, чтобы мне грехи исповедовать, – ничего не возьмёт в толк женщина.
– Дак перед тобой я виноват-то! Хотел я у тебя из погреба мясо своровать. Прости ты меня, бес меня попутал.
Вздохнула Маланья.
– Дак он уж тебя с каих пор попутал, Гришка. Али впервой? Ладно, Бог с тобою. Не стащил ведь, хотел только.
– А я бы и стащил, кабы не спугнули меня.
– Кто ж тебя спугнул? – подивилась мать Валюшки.
– А девка! Было это с месяц тому назад. Свечерело. Я уж, было, в сараюшку забрался затемно, и хотел крышку погреба откинуть да лезть, как слышу, с той стороны, за стеной, бормочет кто-то. Испужался я. Думал ты, аль Валька вышли на двор. Выглянул тихонько в щель, и вижу – девка стоит незнакомая, у самого угла сарая копошится, будто закапывает что, а сама всё бурчит под нос. Ох, и страх меня взял, ведьма – подумал я. Да тут оступился я, зашумел. Девка-то спохватилась и дёру дала. Ну и я следом за ней убежал.
Маланья слушала Гришку внимательно, брови её сошлись на переносице, взгляд тяжёлый сделался. Гришка же на себя принял, что серчает Маланья, сжался весь.
– А с чего вдруг каяться-то решил? – спросила она наконец.
– Дак я и баю тебе – ходит он ко мне.
– Да кто?!
– Дед!
– Какой ещё дед? – не поняла Маланья и тут вдруг, как ледяной водой из ушата окатили её, вспомнился ей дед из дочериных снов.
А Гришка тем временем продолжает:
– Сам не знаю. Не вижу толком лица-то. Одет он в исподнее. Дед как дед. Борода только словно тупыми ножницами отхвачена. Вот так, – и Гришка чиркнул ладонью по шее.
«Точно он», – похолодела Маланья.
– Просит он меня, чтобы пошёл я к тебе и всё рассказал про девку ту. Я поначалу думал ну сон, да и сон. После беспокоиться стал. Надоел мне этот дед. А сейчас дед так осерчал, что сказал, коль я к тебе не пойду и не покаюсь, заберёт он меня с собой на тот свет!
– Дак он мертвяк что ли?
– Он самый, – прошептал, опасливо озираясь, Гришка, – В общем, я тебе рассказал всё, как на духу. Прости ты меня, и дед отвяжется от меня тадысь, Бог даст.