Елена Воздвиженская – Сумеречные сказки (страница 2)
Наталья отдышалась, дверь прикрыла, виду матери не показала, что произошло чего, подивилась только, отчего мать не спит.
– Легла я уже, – отмахнулась мать, – Да не успела задремать, как в окно возле крыльца вдруг стукнули, легонько так, будто камушек бросили. Я думала, было, ты пришла, да дверь отпереть не можешь, ну и поднялась. Вышла в сенцы, позвала – никто не отзывается, на крылечко вышла – нет никого. Приснилось, думаю. В дом зашла, и чего вдруг решила в окно выглянуть, сама не скажу, подошла и вижу – а за окном кто-то в белом весь стоит, я аж испужалась! Чисто упокойник. Отпрянула я, а как второй раз выглянула, уж нет никого у крыльца, тёмно.
Наталья похолодела, да тут же с собой совладала:
– Ой, маменька, – отмахнулась она, – Всё у вас бабкины сказки. Покойные в земле лежат, а не по селу бродят. Отходились уж.
– Ой, не скажи, дочка, – покачала головой мать, – Всяко бывает на этом свете. Старики жизнь прожили, знают. Молодая ты ещё, зелёная, многого не ведаешь.
– Мама, давай лучше спать ложиться.
– Давай, – вздохнула мать.
Когда лежали они уже в темноте, мать вдруг тихо прошептала Наталье:
– А ты знаешь, мне ведь почудилось, будто это дед Илья стоял в белом-то под окном.
Сердце Натальи сжалось в комочек и она, крепко зажмурившись, прикусила краешек одеяла, чтобы не закричать от страха.
– Спишь что ли? – спросила мать, и, не получив ответа, вздохнула, перекрестилась, повернулась на другой бок и вскоре начала прихрапывать.
Наталья думала, что вовек не уснёт, однако вскоре тоже провалилась в сон. Сон был тяжёлым и тёмным. Снилось ей, что идёт она по кладбищу, а на могилах, у каждого креста покойник стоит, как часовой. Проходит она мимо них по тропке длинной-длинной, а они молча вослед ей оборачиваются, да качают головами, словно укоряют её за что-то. И вот дошла она до могилы деда Ильи. А там вместо холмика яма глубо-о-окая, и на дне той ямы гроб стоит раскрытый, пустой. Заглянула Наталья в ту ямину, да назад попятилась от ужаса. Как вдруг сзади дед Илья очутился. Вместо бороды его густой да ладной, на лице лишь клочья седые торчат, куцые. И на голове волосы тоже клочьями отхвачены. Смотрит он на Наталью и головой качает, как и остальные, а в руках ножницы теребит. Те самые, что она в гробу у него оставила ненароком. Закричала во всё горло Наталья, бежать было хотела, да некуда, со всех сторон мертвяки окружили. Стоят молча и лишь белёсыми своими глазами, не мигая, глядят. Тут вдруг оступилась Наталья, полетела в ту ямищу глубокую, да прямо в гроб и повалилась, а крышка возьми да сама закрываться начни. Кричит Наталья, криком заходится, а покойники сверху заглядывают в могилу, и улыбаются.
– Дочка! Доченька! Проснись, что с тобой? – услышала Наталья встревоженный голос матери.
Та склонилась над нею и трясла её за плечи.
– Ой, маменька, сон какой дурной приснился! – Наталья, задыхаясь от ужаса, села на кровати, отёрла пот со лба, выдохнула.
– Да что приснилось-то тебе?
Покосилась Наталья на мать, ответила нехотя:
– Да дед Илья.
Вздрогнула мать, недоверчиво глянула на Наталью, задумалась.
– Что же это? И мне привиделось и тебе разом. Не к добру ведь это, дочка. Чтой-то тут неладно.
Промолчала Наталья, не скажешь ведь матери, где она была и что натворила. Да и нет уже теперь обратного пути. После любимый Илюша перед глазами встал, и вскинула Наталья подбородок – плевать на всё, ради любви своей она и не на то пойдёт! И никто ей не судья! Тем более самое страшное позади, теперь только ждать, дело само сделается. Поднялась Наталья, умываться пошла, мать уж у печи хлопочет, в огород собирается, отец спозаранку на работу уехал, в кузницу. Подошла Наталья к зеркалу, косу переплести, да так и отшатнулась. Конец-то косы срезан по самую ленточку, которой она перевязана была, с ладонь длины отхвачено. Побледнела Наталья, лицо руками прикрыла, жуть её взяла.
– Так то не сон был, – промелькнуло в голове.
Бросилась Наталья к постели своей, всё обшарила – нет нигде её волос, будто унёс их кто с собою. Слёзы из глаз так и хлынули. Что ж это такое творится-то? Ведьма городская ничего про то не сказала, вот подлая.
– Поеду нынче же к ней! – решила Наталья.
Сказалась она матери, что по ягоды пойдёт. Сама до леса дошла, корзину в кустах припрятала, да в соседнюю деревню, а оттуда в город с попутной телегой, вот как свезло, как раз люди добрые по делам поехали и её подвезти не отказались. Добралась она до дома ведьмы, а та её и на порог не пускает, встала в дверях, поглядела на Наталью чёрным взглядом, выслушала и молвила:
– Сама, дура, виновата. Кто тебе велел ножницы в гробу оставлять? Али я тебя такому учила? Нет, сама ты глупостей наделала, сама и выкручивайся.
Взвыла Наталья:
– Что же мне делать? Ты хоть научи? Я же не нарочно! Может мне заново могилу раскопать да ножницы свои оттуда забрать?
Покачала ведьма головой:
– Нет, девка, не поможет тебе это. Он твои ножницы крепко уже держит, не отнять.
– Кто? – изумилась Наталья.
– Как кто? Дед этот! Не станешь ведь руку рубить да с собой забирать, а иначе не взять теперь у него этих ножниц.
Совсем тоска чёрная взяла Наталью, спрашивает:
– Что же станется со мной теперь?
Отвернулась ведьма, ничего не сказала, дверь перед Натальиным лицом захлопнула да пробормотала:
– Я-то думала умнее ты, девка, а ты дура дурой и есть.
Заливаясь слезами побрела Наталья к пристани, там мужики с соседней деревни работали, попроситься хотела, чтобы её с собой довезли на телеге, да в торговых рядах ягод прикупила у румяной бабы в обмен на платок свой цветастый, чтоб было, что матери дома показать. А на душе кошки скребли всё шибче, и не знала она, куда бежать ей со своей бедой…
Глава 3
Пропели петухи. Поднялась над деревней утренняя зорька, пастух стадо погнал. Поднялись и Валентина с Ильёй, за дела принялись. У Вали с матерью домашние хлопоты, Илья же на работу отправился, лес они с мужиками валили, да по реке сплавляли. Принесла Валя воды с колодца и только было чугунок достала, да картошку собралась чистить, как вдруг почувствовала, как голова закружилась, перед глазами всё поплыло, изба заплясала. Схватилась она за занавеску, что запечье от избы отделяла, да разве та удержит, оборвалась тесьма, и повалилась Валентина на пол, да об угол печи виском ударилась до крови. Тут мать с огорода зашла, увидела дочку, заохала, бросилась к ней, сил нет в старых руках, кое-как подняла Валюшку, на кровать уложила, кровь обтёрла, водой студёной на грудь побрызгала, окошко распахнула настежь. Спустя время очнулась Валентина, заморгала, села на кровати, не поймёт ничего, видит, матушка с нею рядом сидит, слёзы утирает.
– Маменька, ты чего? – спрашивает.
– Ой, батюшки, пришла в себя! Упала ты, доченька, да об печку-то и зашиблась.
– Да, и правда, вспоминаю, голова у меня закружилась, замутило.
– Как головушка-то? Не болит? А то я сбегаю за бабкой Котяжихой.
– Не надо, маменька, не беспокой людей зазря, мне уже совсем хорошо. Ничего не болит, ты не переживай за меня.
Встала Валюшка, за обед принялась. Ранка небольшая вовсе, только вопрос покоя ей не даёт, с чего вдруг с ней такое приключилось. После ахнула, ладошку к губам прижала – да, поди, тяжёлая она? Вот бы радость-то! Ну да поглядим, пока никому ничего не скажу о своих подозрениях. День прошёл, вот и муж любимый с работы вернулся, поужинали, посидели маленько, побаяли, да и спать легли. И снится ночью Валентине сон странный. Стоит под окошком их избы старик незнакомый, весь в белом одет, в исподнем одном, босиком, без лаптей, без сапог, а волосы и борода у него словно кто состриг впопыхах, вкривь и вкось, клочьями торчат куцыми. Валя в окно выглядывает, а старик этот руки к ней тянет и слезливо так просит:
– Доченька, помоги мне!
– Дедушка, чем вам помочь? Может, кушать вы хотите? Заходите в избу, я вас накормлю.
– Нет, милая, – головой качает.
– Может вам одёжу какую дать? Так я у мужа, у Илюшки, найду сейчас рубашечку да штаны.
Снова дед головой качает. И на лицо своё показывает. Ничего Валюшка не поймёт, что он хочет от неё. И тут растаял дед, будто его и не было.
Встала утром Валентина задумчивая, сон ночной как явь помнит, всё до мелочей. «Что это за дедушка, почто к ней приходил?» – думается. Илья же словно не с той ноги встал, бурчит с утра, на Валентину огрызается, сроду она его таким не видела. Так и на работу ушёл, не улыбнувшись ей, даже и в щёчку, как обычно, не поцеловал перед уходом. Совсем пригорюнилась Валентина, всплакнула даже малость украдкой. После в хлев пошла, за скотиной убрать. Там её мать и нашла.
– Да что же такое творится-то, доченька? Снова, видать, ты чувств лишилась. Пойду я до бабки Котяжихи.
– Нет, мама, не ходи, не надо. Не хочу я, – противится Валентина, – Не выспалась я просто нынче. Сон странный снился. Вот и случилось так.
– Что за сон? – глянула мать с подозрением.
– Да ничего такого, просто понять не могу, что он во сне хотел от меня. Дедушка какой-то приснился, под окном стоит да плачет. Помоги, говорит. А чем ему помочь, так я и не поняла. И борода у него такая странная, будто выстригли её клоками.
Ничего мать не сказала, задумалась только.
Дни потекли. Илью словно подменили, задумчивый стал, раздражительный, на Валентину покрикивать стал. Мать вмешиваться к молодым боится, только слёзы утирает украдкой. А раз и вовсе до того осерчал на жену ни с того, ни с сего, что оплеуху ей отвесил. А маленькой Валентине много ли надо, она росточку невысокого, худенькая да хрупкая, отлетела она в угол, об лавку ударилась. Тут уж мать не утерпела, прикрикнула на зятя: