Елена Воздвиженская – Сумеречные сказки (страница 22)
– Так. Теперь штаны с лаптями.
– Но как?…
– Ничего, как-нибудь. Вот. Эдак. Видишь, зря переживал!
Отец довольно улёгся в свою домовину.
– Покровом моим укрывай меня и на лоб венчик мой поклади. А то, что я снял – в баню неси, да сразу подожги, пущай горит.
– Да ить заметят мамка с бабкой-то подмену…
– Не заметят. Я морок наведу. Будут смотреть – и не видеть. Беги в баню, а после ко мне. Скоро петухи запоют. Успеть надобно.
– А разве ж не всё ишшо? – робко спросил Мишенька.
– Не всё покамест, – коротко ответил покойник.
Мишенька собрал раскиданное по полу бельё, и, не мешкая, припустил в баню. Во второй раз уже было не так страшно, огонь в топке занялся быстро, одёжа, испускавшая сладковатый запах и со стороны спины уже подмокшая от трупных выделений, вспыхнула разом. Мишенька удовлетворённо прикрыл дверцу печи и побежал в дом.
– Теперь тятька мной доволен будет, и уж, чай, упокоится с миром.
Оплывшие свечи по углам гроба еле мерцали, комната почти погрузилась во мрак, когда Мишенька на цыпочках вошёл в переднюю. У гроба клубились тени. Старуха в углу казалась Бабой Ягой – жуткой и призрачной. Глаза отца слабо светились, весь он будто бы поднабрался сил за то время, покуда отсутствовал Мишенька. Покойник вдруг протянул руку к мальчику.
– Что, Мишенька, крепко ли ты любишь тятьку своего? – вопросил мёртвый колдун.
– Крепко, – одними губами прошептал тот.
– Так иди, коли, попрощаемся мы с тобою, Мишенька, – рука вытянулась в струну, пытаясь дотянуться до мальчика.
Тот несмело подошёл ближе.
– Ну же, дай, дай мне руку, – шептал голос.
Мишенька медлил, что-то удерживало его от этого шага.
– Что же ты, боишься? Завтра уж не будет такого случая, уста мои сомкнутся навеки. Иди же, простимся с тобою до встречи на Суде Небесном.
Мишенька протянул свою ручку и вложил её в отцову. Тот ухватил крепко, сжал до боли, Мишенька слабо вскрикнул, но никто не услышал его. В тяжёлом забытьи, наведенном колдуном, спали все в доме. Мертвец притянул мальчика вплотную, ухватил за темечко второй рукою и склонил его головку так, что та погрузилась в гроб, к лицу покойного. А после открыл широко свою безобразную бездонную глотку и припал ледяными губами к губам мальчика. Мишенька потерял от ужаса сознание.
Он очнулся в постели, как ему показалось. Только места была маловато и тесновато – давило кругом. Ему всё приснилось! И не было ничего – ни ожившего покойника, ни бани, ни свёртка со смёртным. Он хотел выдохнуть облегчённо, но не смог – тело словно окаменело, грудь не вздымалась более. Мишенька попытался встать, но у него и это не вышло, руки и ноги не слушались его, застывшие и оледеневшие, они будто не принадлежали ему теперь. Он хотел позвать матушку и тоже не сумел. Голос его пропал, застыл дыханием внутри, во чреве. Ужас объял его, невыносимый и обжигающий. Кто-то коснулся его века, но он ощутил это прикосновение так, словно он стал деревянной матрёшкой. Свет коснулся глазного яблока и обжёг. Всё виделось мутным, как сквозь толщу воды. Но, что он увидел, заставило его застыть от дикого страха. Он лежал в гробу, а над ним склонился он сам – Мишенька, он-то и разлепил его глаз. Мишенька, тот, что стоял у гроба, улыбнулся и, склонившись к самому лицу, прошептал:
– Ну что, сынок, вот ты и выручил тятьку. Уж не обессудь – пришлось мне поменяться с тобой местами. Жить, знаешь ли, хочется. Дел у меня тут много осталось незаконченных. А ты полежи, поспи. Никто ни о чём и не догадается. А уж я обещаю – буду себя хорошо вести.
Настоящий Мишенька тужился, силясь закричать, вымолвить хоть слово, но мёртвые губы не слушались его. Он был заключён в тело своего мёртвого отца, тот же стоял сейчас рядом в его собственном Мишенькином теле. Ко гробу подошла матушка и взяла Мишеньку за руку:
– Сынок, ты что, нельзя трогать упокойника, отойди. Ступай на двор. Скоро на кладбище пойдём.
Вскоре Мишенька почувствовал, как гроб с ним подняли на плечи мужики и понесли прочь из избы. Ходил вокруг гроба батюшка, кадил ладаном, читал нараспев – протяжно и печально. Мишенька пытался кричать, взмахнуть рукой, сказать, что это он, он тут, а не отец! Но тело отца не слушалось его, оно было чужим. Одинокая слеза покатилась по его щеке. Зашептались у гроба испуганные старухи, мелко крестясь и отходя подальше. Гулко стукнул молоток по шляпке гвоздя, вколачиваемого в крышку гроба. И снова понесли. Затянули нестройным хором голосов «Святый Боже». Опустили в могилу. Стало сыро и прохладно. Последнее, что связало Мишеньку с миром живых стали глухие звуки падающих на крышку гроба тяжёлых комьев земли.
Горюч-камень
Ох, и звёздная нынче выдалась ночь! Так и сверкают с небесного купола свечечки звёзд, мигают цветными огоньками – загадочно, таинственно… Сочельник нынче. Мороз так и трещит в бору за деревней, деревья обледенели, промёрзли насквозь, застыли в них все соки до весны красной, не шелохнутся они, не дрогнут, стоят тёмными исполинами. Избы деревенские тоже нахохлились, что воробьи на ветке, распушились тёплым светом, струящимся из окон, укутались, зарылись в пышные снежные шали, раздышались дымком из труб. К поленницам под навесами, к хлевам да амбарам протоптаны по снежному полотну дворов стёжки-дорожки. По улице санный путь бежит-стелется. Остальное же всё замело-завьюжило. Собаки перелаиваются в вечерней тиши, да ухают в бору желтоглазые филины. Изредка всхрапнёт в каком хлеву лошадка, взмычит коровка, и вновь тишина повиснет в стылом воздухе. Только слышно, как поскрипывает под чьим-то валеночком снег. Кому же не сидится дома в эту синюю стужу? А это Маруся бежит-торопится неведомо куда. Тулупчик на ней не шибко тёплый, уж какой сумели они с бабушкой справить на зиму. Прежний-то уж вовсе мал стал, сколько бабушка рукава не наставляла, а всё пришла пора новый ладить. Кой-как купили Марусе новую одёжу. Жили-то они бедненько. Маруся сиротой осталась, да и взяла её бабка старая на попечение, как уж могли, так и жили с нею. Пряжу пряли, огород растили, да кур держали – продавали на ярмарке яйца, носки да соленья. Ну и для себя кой-чего оставляли. Где-то менялись с местными на отрез ткани, али на муку. Перебивались в общем. Но когда чего посерьёзнее требовалось, обувку ли сладить, али одёжу тёплую, тут, конечно, туговато приходилось. Но да Бог помогал. Выкручивались. Ступает Маруся ножками своими аккуратно, словно каждый шажок вымеряет, но при том скорёхонько бежит, валеночки на ней не по размеру большеньки, залатанные, юбка шерстяная, рубаха льняная да полушалок на голове. Бедненько, одним словом, одета, а всё ж таки красавица Маруся. Особливо сейчас, на морозе. Щёчки её округлые румянцем вспыхнули, кусает холод за нос, покрывает инеем ресницы длинные, что изгибом опускаются в уголках глаз подобно ласточкиному крылу. А глаза-то у Маруси синие-синие! Будто льдинки или небо чистое. Меж приоткрытых нежных губ виднеются белые жемчужинки зубов. Коса, цвета воронова крыла, вдоль спины до самых бёдер свесилась. И фигурка у Маруси ладная, пригожая. Вот только не зря в народе-то бают: не родись красивой, а родись счастливой. Будто про Марусю эту поговорку придумали. Вроде и лицом она не дурна, и характером не сварлива, а однако ж, то и дело из глаз её ясных слёзки горькие капают. А всё потому, что безответная любовь у Маруси случилась. Пошёл нынче Марусе семнадцатый год. Уж и вовсе невеста. Она и приданое себе потихоньку собирала. Бабушка Прасковья старалась, прикупала понемногу чего требуется, помогала внучке единственной и любимой.
– Как же ж девке без пр
И Маруся бабушке своей верила, старалась, выводила узоры на рушниках да наволочках, собирала по пёрышку подушки. Да и как не верить, коли бабушка жизнь прожила, мудрость накопила! Соседки, кто помоложе, все к ней бегают за советом да утешением. И всех-то бабушка Прасковья приветит, обогреет словом добрым, ласковым, утешит и приголубит. Любили её в деревне. Приданое-то Маруся сготовила, а вот сваты желанные так и не приходили. Точнее не так. Приходили несколько раз, да всё не те. Не от тех ждала Маруся весточки. А нужен ей был один только Тимушка, Тимофей Саврасов, по которому уж года три как сохла она. Только он в её сторону и не глядел вовсе. Уж она и так, и эдак перед ним. И одеться побаще пытается, и показать-то на осенних вечорках какая она рукодельница, и на гуляньях летних петь старается громче других девчат, и танцевать задорнее остальных. Однако ж всё без толку. Бабушка только вздыхала, когда Маруся очередным сватам от ворот поворот давала. Но внучке слова поперёк не сказывала, приговаривала:
– С нелюбимым-то, милая, жись не прожить. Небо с овчинку покажется и белый свет не мил будет, кады кажну ночь с чужим в постель станешь ложиться. Правильно, девонька, выбирай по любви. Я тебя неволить не стану. Да только не мешкай шибко-то. Старая уж я, хворая. Не ровен час, и смерть моя придёт, а мне за тебя боязно. Как-то ты одна останешься? Мне бы тебя мужу доброму да надёжному в руки передать, тогда и помирать не страшно.