Елена Воздвиженская – Сумеречные сказки (страница 15)

– Угощайся, батюшко, ешь. Вкусная нынче каша получилась.

Глава 15

Съев две тарелки каши, Суседко довольно потянулся, и почесал голую пятку, лапоть его снова умыкнул кот, и утащил куда-то в угол, но теперь уж, наевшись, Домовик не серчал, и, покачивая второй ногой, обутой в лапоток, повёл речь с Маней.

– А что это за гости нынче у нас? – глянул он из-под кустистых бровей на Дуняшку с Марьюшкой, ровно только что заметил их.

– Дак девчоночки это наши, подруженьки мои, – улыбнулась ласково Маня, поспешно сбегала до угла, принеся Домовику лапоть, и пригрозив пальцем коту, а затем, подав лапоток хозяину, повела речь, – Беда ведь у нас, батюшко.

Домовик приподнял одну бровь и оглядел внимательно девчонок, зрачок у него оказался рыжим в крапинку, девчонки таких ни у кого не видали и оттого переглянулись, но тут же поспешно опустили глаза – не рассердить бы хозяина.

– Что за беда?

Поведала ему Маня про подмену, про то, что своими глазами видела она тех девиц, что живут теперь в дому вместо настоящих Дуняшки да Марьюшки. Выслушал её Домовик, нахмурился.

– Лукерьины кирдуша с коловёртышем с утреца во дворе у нас крутились, шуганул я их отседова, они дальше шнырять побежали. Выглядывали чего-то, высматривали.

– Про кого это он? – шепнула Дуняшка Мане.

– Помощники это ведьмины, навроде кошки чёрной да свиньи с большим зобом, – быстро ответила Маня.

– А после, – продолжал Домовик, – И узнал я, чего они рыскали. Нынче ночью чёртова свадьба будет праздноваться. Все ведьмы туда созваны, и Лукерья, знамо дело, тоже. Так вот, подарочек она искала на свадебку.

– Батюшки, – всплеснула руками Маня, – Да нешто она девчонок в дар…

– А то, – ответил Суседко, – Живая душа для нечистой силы – самый что ни на есть дорогой подарок. А тут две разом. За то окажут Лукерье почести большие, глядишь, силы прибавят, аль годков скинут.

– Это как? – робко спросила Марьюшка.

Суседко вскинул рыжий взгляд на девушку:

– Не знаете что ли, что ведьмы всегда моложавые? Это им сатана помогает, за их хорошую работу особо старательным молодость продляет. А Лукерья-то тебя отдать ему хотела!

Домовик ткнул пальцем в плечо Марьюшки, та охнула.

– Да петух её, дурак, спутал тебя с Дуняшкой в той метели, которую Лукерья нарочно напустила. Вот и пришлось обеих брать. Лукерья сначала бранила петуха своего почём свет зря, а после и смекнула, что за двойной-то подарочек и благодарность вдвойне больше будет.

– Батюшко, да откуда ж тебе это всё ведомо? – спросила его Маня, подливая чаю и подкладывая поближе бараночку.

Домовик важно подкрутил ус и улыбнулся:

– Вечером кума заходила в гости. Она, конечно, нраву капризного да едкого, однако ж всё своя, и ей побаять с кем-то хочется. У Лукерьи-то и словом перекинуться по душам не с кем, злыдни одни живут.

– Какая кума? – спросила Маня.

– Кикимора, что у Лукерьи живёт. Домовика-то нет у ведьмы, кто с такой жить станет, вот и завелась Кикимора. Да она не так уж и вредна, несчастна больше.

Домовик вздохнул:

– Со стороны сюда пришла, приютилась. Жила она раньше в доме, который на нехорошем месте был построен, в доме том девку придушили. А похоронили, не разобравшись, отчим её это сделал, а слепил дело так, будто сама она в петлю залезла, сдуру. Ну, и похоронили девку неотпетой, как самоубивцу. Она и стала Кикиморой. Да спустя время в тот дом другие люди пришли, с ними их Хозяин, Домовик. Он и выгнал Кикимору. Долго она мыкалась, после в наши края попала, в суме у странника нищего пристроилась, так и добралась, а тут тоже – в одну избу ткнулась, в другую – везде занято. А потом к Лукерье забрела, там и осталась. Там без Домовика порядка нет.

Маня вздохнула тяжело, потупила глаза в пол, задумалась о чём-то, губы её беззвучно шевелились. Девчонки молчали. Повисла какая-то гнетущая тишина. Всем было жаль несчастную Кикимору, приютившуюся в доме злой и жестокой Лукерьи. Наконец Маня вернулась к происходящему и заговорила:

– Стало быть, метель Лукерья устроила, так?

– Так, – кивнул Домовик.

– А всё для того, чтобы Марью с Дуней подменить?

Снова кивнул Суседко, макая в чай баранку.

– Так ведь девки-то у меня, стало быть нечего ей дарить на свадьбе? А пока они у меня в избе ничего им не угрожает. Сюда Лукерье не добраться. Да-а, упустила она вас.

Маня хихикнула.

– Теперь думать надо, как подменышей обратно отправить, а вас в наш мир вернуть.

– А мы где? – испугались девчата.

– А вы на оборотной стороне, – ответила Маня, – Оттого и видите Домовика моего и прочих.

– Как же ты нас видишь, Маня?

– А я везде могу, – вздохнула она, – Так уж Бог управил.

– А куда нужно этих вернуть?

– Подмену-то?

– Ну да, откуда они взялись?

– Их Лукерья перевела через реку Смородину по Калиновому мосту.

– Что-о? – воскликнули девчонки в голос, – Да ведь река эта – сказки бабкины!

– Вот вам и сказки, – отрезала Маня, – С тёмной стороны их ведьма вывела, приняли они обличье ваше, они и не такое могут, и станут жить теперь вместо вас в дому, а вас в подарочек преподнесут.

– Манюшенька, а кто они?

– Души проклятые, те, что по земле заложными покойниками шастали или дела чёрные творили, нет им и после смерти покоя, хотят они людям и дальше вредить, да уж нет возможности, заперты они на той стороне. Не пройти через реку Смородину огненную, через Калинов мост добела раскалённый. А Лукерья ведьма сильная, только таким удаётся души чёрные с той стороны на эту вывести. Вот и вывела она их, намереваясь вместо вас оставить, чтобы никто не заметил пропажи.

– Как же быть нам, Манюша? – заплакали Дуняша с Марьей, – Не хотим мы чертям в подарок доставаться.

– Не ревите, – успокоила их Маня, – Пока вы здесь, ничего с вами не случится. Только уговор – из избы чтобы носу не казали. Даже на крыльцо не выходить. Мигом вас коловёртыш приметит. Помощнички-то ведьмины нынче везде снуют, ищут вас. А я сейчас к Лукерье пойду, глядишь и ещё чего выведаю. Не ревите, придумаем мы, как вас спасти.

Глава 16

Заперев дверь в своей избе на щеколду, и воткнув для пущей надёжности колышек в скобу, Маня удовлетворённо оглядела замок да поспешила к соседке, что держала в страхе всю деревню. Ворота у Лукерьи были не заперты, она их никогда не закрывала, люди всё равно войти боялись, ещё и стороной обходили, а кто и захотел бы войти, так смог бы сделать это лишь по лукерьиному позволению, наговорные кости у неё зарыты были под воротами, через них без умения не перешагнуть было. Маня отворила ворота, плюнула вниз, пошептала что-то, растёрла ногой, и легко посеменила вперёд, к крылечку. Петух, что ошивался у хлева, был уже своего привычного куриного размера, и только взъерошенный его вид да кроваво-красный глаз, косящийся страшно и злобно на гостью, выдавали в нём нечисть.

– У-у, чёртово отродье, – зашептала в его сторону Маня, – Я тебя не боюсь, востроглазый, обдеру вот твои перья на подушку, будешь знать.

Маня погрозила петуху маленьким кулачком, взмахнула седой косой и шустро поднялась по ступеням. Не постучав, она распахнула тяжёлую дверь и вошла в избу. Тут же её окутала тишина и мрак, словно зимний ясный день сменился вдруг глубокой ночью. Внутри было холодно, и Маня зябко поёжилась, укутавшись покрепче в полушалочек. Вместо того, чтобы окликнуть хозяйку, Маня отчего-то прошла в тёмный угол и встала там, почти слившись со стеной. Гнетущая, давящая тоска повисла здесь в воздухе, казалось, он насквозь был пронизан какой-то бедой, словно все горести и скорби люда человеческого собрали в эту одну небольшую избу и теперь они жались тут, перекатывались, давили друг друга, и уплотнялись всё больше, становясь квинтэссенцией страданий. Всякого, кто попал бы сейчас сюда, охватило бы такое чувство тоски и безысходности, что он не нашёл бы иного выхода, как перекинуть ремень через балку и покончить навсегда со своей жизнью, которая есть ни что иное, как бесконечная череда страданий.

– Он здесь, – поняла Маня.

И тут же, словно в подтверждение её словам, из дальней комнаты послышался юный, девичий смех, и возня, а затем сдавленный страстный шёпот. Маня прислушалась. Слов не разобрать. Раздался низкий мужской смех и звук поцелуя. Маня отвернулась брезгливо. И тут в комнату, придерживая подол юбки, выпорхнула полуодетая девица. Обнажённая налитая грудь её прикрыта была лишь длинными спутанными волосами, что отливали тягучим медовым золотом. Приподнятая юбка прикрывала стройные, полные ножки едва ли до колен. Звенящие серьги и множество браслетов на запястьях звенели колокольчиком, сливаясь со смехом прелестницы. Всем была хороша девица, кабы не один крохотный изъян – один глаз её был наполовину прикрыт и слегка косил, однако отнюдь не портил общего впечатления. Разгорячённая и страстная вся она дышала развратом и похотью, и вряд ли нашёлся бы хоть один мужчина, который устоял бы сейчас перед прелестницей, окажись он на месте Мани. Вслед за девицей выбежал высокий красивый кавалер, в белоснежной (такой белизны сроду никто в деревне и не видывал) распахнутой рубахе, с чёрными, что вороново крыло волосами до плеч, смуглый и стройный, вот только возраст его не поддавался определению, легко ему можно было дать, как девятнадцать, так и сорок лет, был он прекрасен собою и лишь глаза его, чёрные, бездонные, с красноватым густым отливом, цвета запёкшейся крови, выдавали то, что он есть вечное, древнее зло, не имеющее количества лет. Кавалер настиг девицу, ухватил её за тонкую талию и притянул, было, к себе, как вдруг осёкся, повёл по воздуху своим изящным носом с горбинкой, принюхался словно дикий зверь, и, оттолкнув девицу, ощетинился.