Елена Волкова – Незамутненная и неотразимый. Сладкая сибирская парочка (страница 4)

Порисовать, что ли? Прикидываю чем можно вдохновиться. И ну ее на фиг. Не буду. Опять сейчас черт придурочный доканывать начнет. Неймется ему. Ненавижу Бесаева! Мозоль. Волдырь долбаный.

Брожу по берегу. Снежок еще лежит. Втягиваю сопли. Это последствия от того, что вчера гоняли все раздетые. Вот Давидик даже беседкой не погнушался в холод. Приперло ему. Тьфу! Кстати, леопардиха тоже тут. Не отлипает. Всего слюнями залила.

— Линааа, — кричит Булатова. — Иди сюда.

Они там кучкой у мангала тусуются. Девчонки суетятся около стола. Помочь нужно, а то некоторые слюнявые дамочки от добычи не отлипают.

Натягиваю капюшон, заправляю растрепавшиеся от ветерка волосы. Все равно хорошо. Солнышко светит и вообще жить хорошо.

— Раскладывай тарелки, — Ника сует стопку. — Макс, что там с мясом? — рдеет, глядя на мужа.

Огромный Ермаков внимательно следит за шампурами. Колдует что-то там.

— Пять минут, роднуль, — срезает небольшой кусочек, — иди пробуй.

Ника срывается с места, побросав все на свете. Скачет к мужу вприпрыжку. Макс как на икону на нее смотрит. Так странно. Он как Халк. Грозный, небритый и в целом неприступный, а вон как на жену реагирует. Сует ей в рот кусочек и тут же страстно целует. Смеются.

Я отворачиваюсь. Неудобно так таращится на чужое счастье. Но во мне просыпается художник. Я бы их портретЫ написала. Такие они неоднозначные.

— Бух!

Подпрыгиваю. Чуть тарелки не роняю.

Резко оборачиваюсь. Ну конечно! Кто же еще!

Бесаев стоит и мордой своей светит.

— Дурак, — отворачиваюсь.

Вот лучше ему сейчас подальше отойти. Он меня вчера достал. У меня на этого недоделанного аллергия.

— Опять начинаешь? — тычок в бок.

— Бесаев, — рычу. — Я тебе жить спокойно не даю? Что тебе от меня надо? Иди вон к своей даме. Она мне сейчас волосы вырвет за то, что трешься около.

Он оборачивается и дурашливо кричит, размахивая руками своей фэмфаталь. Она сегодня во всеоружии, как ядреная бомба. Густые стрелки и яркую помаду отсюда вижу. Пенивайз на выезде.

— Не волнуйся, — вытягивает сигарету. Закидывает ее в рот. Подкуривает, выдыхая густой сизый дым в сторону. Фуу. — Ей не о чем беспокоиться.

Натягиваю куртку пониже. Давид следит как мой поправившийся зад исчезает под одеждой. А я ругаю себя на чем свет стоит. Опять ведусь! Это компклекс уже. Надо как-то бороться иначе застебает сволочь окончательно.

Есть у меня одно средство массового поражения и плевать я хотела на всяких там.

— Не о чем, — фыркаю, раскладываю тарелки под каждого. Пренебрежительно отталкиваю Бесаева. — Кто на такого позарится.

— О как! — прищуривается. Задело да? — Какого такого?

Протискиваюсь мимо. Он даже не шевелится. Какая непростительная наглость, а. Плевать. Нагло лезу в узкую щель, задевая сволочь. Естественно, проезжаю бедрами по… Это как вообще? Что за подростковая активность?

Возмущенно рычу. Треснуть бы по тому месту, которое в динамике двадцать четыре на семь. Краснею, как перезревший помидор, но упрямо не отхожу и подталкиваю тарелочку на самый край.

— Так какого?

— Раздолбая!

Рывком выдираюсь из тисков Бесаева.

Куда все подевались-то? Народа уже нет. Могучая кучка переместилась к речке. Стоят там смеются. На мангале шашлык сдвинут и прикрыт.

Брови Давида сдвигаются. Он уже не веселый и безбашенный. Злится прям. И меня перещелкивает, как старый черно-белый телевизор. Внезапно во мне просыпается художник.

Давид в моменте другой. Будто вышвырнуло из вечного придурочного состояния. Серьезный. Даже грозный. В целом… Тааак…

Как бы я его написала, а? Если портрет… Хм… Самое яркое — характер. Сочетание конечно было бы весьма интересное. Как вместить две стороны… Погодите…

Смаргиваю. Какой на фиг портрет? То, что он играет эмоциями и становится в одночасье мгновенно другим не дает право думать, что Бесаев стоит моего времени. Он же ненормальный. И нечего тут плюсики выискивать.

— Эй, отомри. Что так залипла? — подкалывает. — Влюбилась все-таки. Я же говорил, что я красавчик.

— Ну ты и… — вздыхаю обескураженно.

— Ага, — оглушительно свистит. — Народ, подтягивайтесь. Мясо стынет!

Глохну от молодецкого посвиста. В ушах гремит и трескается. Давид что-то говорит мне.

— А? — трясу головой.

— В баню говорю с девочками пойдешь?

Зачем ему баня? Какая баня? Она же только вечером.

5

5

У одиночества, как твой, характер груб

Посверкивая циркулем железным

Как холодно ты замыкаешь круг

Не внемля увереньям бесполезным

(Б. Ахмадулина — прим. авт.)

Макс перебирает струны. Ника задумчиво сидит рядом. А художница поет.

Сижу в кресле у камина. И впервые мне не хочется стебаться.

Кто где расположился. Булатовы на полу на шкуре сидят. Обнявшись, качаются в такт, смотрят на огонь в камине. Еще пара друзей с работы плывут под нежный голос Лины. Вон как на нее Канарейкин таращится, как кот на сметану.

— Какая муть, — заносчиво шепчет «моя» дама. Щелкает ногтями. — Современных песен не знает, что ли?

Вздыхаю.

Не знать Ахмадулину… ну хз. Видать не всем дано.

И я познаю мудрость и печаль

Свой тайный смысл доверят мне предметы.

Душевно выводит Лина.

Покачивается, закрыв глаза. Подаюсь ближе. Упираю локти в колени и слушаю. В затылок впиваются когти. Возюкаются, царапая кожу. Стряхиваю. Не лезь ты!

— Дай послушать, — недовольно веду плечом.

Фыркает.

Природа, прислонясь к моим плечам

Объявит свои детские секреты.

Подключается почти все. Меня прошивает насквозь. Редкие минуты у нас такие. Когда вот так пронзительно и навылет. Работа съедает почти все свободное время. Треша там — по макушку, но никто не жалуется. Все нормально.

И впервые в жизни я завидую парням. Сидят все такие влюбленные в своих. А я пока не нашел. Песня заканчивается. Мы все еще тонем в задумчивой дымке. Это так ценно, что…

— А давайте выпьем! — моя сегодняшняя обоже вываливается сбоку. Гарцует к столу, берет свой бокал. Ножка в сторону, волосами тряхнула, все как положено, чтобы обратить на себя кроватное внимание. — Нагнали скуки. Макс, давай включим музыку повеселее. Мы еще в баню не ходили. Хватит хандрить.