Елена Топильская – Тайны следователя. Ход с дамы пик. Героев не убивают. Овечья шкура (страница 5)

– Значит, крови на нем может и не быть?

– Может и не быть.

– Что еще?

– Собрала с ладоней трупа микрочастицы, с пола парадной, но…

– Понятно, это до экспертизы. Я завтра буду в прокуратуре, доложите мне дело. А до утра отдохните.

– Спасибо, Владимир Иванович, – пробормотала я, соображая, как мне выкручиваться с музыкальными занятиями Хрюндика, если шеф хочет, чтобы я завтра вплотную занялась свежим делом. В глубокой задумчивости я опустила трубку на рычаг, но телефон тут же зазвонил снова.

– Дежурный следователь Швецова, слушаю.

– Машка, ты уже три часа как не дежурный следователь, – прошептал Задов, но я отмахнулась.

– Мария Сергеевна, это некто Синцов, привет.

– Ой, Андрей, наконец-то! – Не знаю почему, я облегченно вздохнула. Все-таки я не одна в выходной буду ломать голову над тем, кто зверски убил тихую домашнюю девочку…

– Извини, я на место не смог подъехать. Ты там еще долго будешь?

– Нет, рапорт настрочу и домой.

– А как домой будешь добираться? Метро закрыто.

Опа! Вот об этом я не подумала. Социальные гарантии, предоставленные нам Федеральным законом о прокуратуре, не простираются так широко, чтобы обеспечить усталого следователя транспортом для доставки с дежурства, даже если ты малость переработал.

– Мне там Муха кое-что обещал, – пролепетала я, отчетливо понимая, что если бы у Мухи транспорт в мою сторону наклюнулся, я бы уже ехала домой. А так прождать можно до утра, когда метро откроется. Только мне совершенно не улыбалась перспектива ночевать в главке. Скоро с убоя вернется дежурный следователь (я-то уже три часа, как сменилась), нам придется спать «валетом», под одним одеялом, всю ночь будет трезвонить телефон, и мой коллега будет выяснять у районных оперов, нельзя ли спихнуть материальчик в родственные службы, а поняв, что нельзя, начнет препираться по поводу того, что еще они должны отработать до его приезда. Как правило, взгляды оперов и следователей на объем работы своих и чужих подразделений сильно расходятся…

Правда, еще меньше меня вдохновляла перспектива моего ночного проезда до дома и особенно – прохода по темной и опасной парадной к собственной квартире.

– Але-у! Маш, ты еще не заснула?

– Нет, Андрей, прикидываю, что страшнее – остаться ночевать в главке или ехать ночью домой.

– Если, конечно, у тебя есть мотивы тут переночевать, я вмешиваться не буду…

– Нету мотивов… – Сзади послышались хрюканье и глухой стук – это Задов, внимательно слушая наш разговор по параллельной трубке, колотил себя лапой в грудь, что должно было означать «Я! Я – мотив!».

– А с Задовым в одном помещении ночевать буду только по приговору суда. – Задов с трубкой в руке упал на разломанный следовательский диван и изобразил лебедя, умирающего от несчастной любви. Я свободной рукой стукнула его по спине и продолжила разговор.

– А если ты хочешь ночевать дома, могу подбросить, – раздалось в трубке.

– Хочу! – завопила я, подскочив на месте.

– Тогда спускайся.

– Лечу!

Я быстро покидала в сумку свои постельные принадлежности (много лет назад моя наставница – опытный следователь – мне посоветовала брать с собой на дежурство простынку и наволочку, все приятнее будет коротать редкие мгновения отдыха, постелив чистое бельишко на засаленный казенный матрас), за две минуты сочинила рапорт с отчетом о дежурстве по городу, указав в нем, что свежевозбужденное уголовное дело я забираю с собой, приняв его по указанию районного прокурора к своему производству, и намереваюсь работать по нему в ближайший выходной, увы.

Пихнув в бок успевшего заснуть Задова, я помахала ему ручкой и выбежала в ночь.

На первом же перекрестке Синцов заложил такой крутой вираж, что меня бросило прямо на него, и я невольно прижалась щекой к его мягкой куртке.

– Извини, – сказал он, выравнивая машину. – Испугалась?

– Нет, – ответила я, усаживаясь поудобнее. – Я тебе доверяю.

Он удовлетворенно кивнул. Синцовские способности водить машину в экстремальных условиях я знала давно. Он мог и по тротуару проехать, если не хватало места на проезжей части, и вписаться с точностью до миллиметра в зазор между трамваем и каким-нибудь джипом, да еще и на солидной скорости. А тихо он вообще не ездил, приговаривая: «Тормоза придумал трус». При этом я совершенно не испытывала страха, сидя рядом с этим милицейским Шумахером, – и вправду доверяла.

А от его куртки пахло табаком и еще таким почти неуловимым запахом, по которому можно безошибочно узнать одинокого мужчину. Одинокого – это такого, у которого нет жены; приходящие любовницы не в счет. Или жена есть, но только по паспорту, а на самом деле они с ней давно уже существуют, как параллельные прямые, не пересекаясь своими жизнями. Я этот запах научилась ловить не хуже служебной собаки; так пахнет от каждого второго опера.

– Тебя что, жена бросила, Андрюшка? – спросила я, стараясь, чтобы вопрос звучал шутливо. Но Андрей, как я и ожидала, не улыбнулся. И даже не повернулся ко мне, продолжал смотреть на дорогу.

– Ты торопишься?

– Я? Да в общем, нет. Ребенка дома нет, так что до утра я совершенно свободна. А что?

– Может, посидим, кофейку попьем? Я тебе как раз расскажу и про маньяка, который женщин мочит, и про то, что меня жена бросила.

Я растерялась.

– Извини, я не хотела…

– Чего ты извиняешься? – Он остановил машину около круглосуточной забегаловки напротив районного управления внутренних дел. Бывала я тут неоднократно, это такой оперской притон, где за смешные деньги можно прикинуться важным барином и посмаковать крепкий кофе, да еще если учесть, что всех местных оперов здесь знают в лицо и по имени и за неделю до зарплаты начинают отпускать им в кредит…

Я подождала, пока он закроет машину, и мы вместе вошли в плюшевое кафе совершенно советских времен. Занят был только один столик. Под тусклыми бра на пластиковых стульях сидели несколько человек в сигаретном дыму, склонившись головами друг к другу. По всей видимости, шло обсуждение текущих оперативных разработок. Или результатов последнего матча «Зенит» – «Алания».

– Есть будешь? – спросил меня Андрей.

– Ты что! – Я вяло изобразила возмущение.

– Хочешь сказать, что ночью ты не ешь? Не ври.

Я покаянно склонила голову. Конечно, я ем ночью. Как и девяносто девять процентов следователей, которые иногда только ночью получают возможность наесться за все сутки.

– Ладно, как хочешь. Тебе чай или кофе?

– А сливки к кофе тут есть?

– Только в наборе с марципанами. Сгущенка тебя устроит?

Я кивнула и стала вытирать со стола липкое пятно случайно застрявшим в дырявом стаканчике огрызком бумажной салфетки. Краем глаза я наблюдала, как Андрей, подойдя к стойке, любезничает с пышногрудой пожилой буфетчицей – вот ей-то он улыбался. Так и есть, он без денег, поскольку буфетчица открыла какой-то талмуд и внесла туда соответствующие записи. Потом она поставила на поднос тарелку с двумя бутербродами с сыром, две чашки кофе и аккуратно налила в бокал сто граммов коньяку. Улыбнувшись ей еще раз, Андрей бережно понес снедь к нашему столику.

– Ты же за рулем, – укорила я его, кивнув на коньяк.

– А где руль? – поднял он брови, и опять без улыбки. – Ты не составишь мне компанию?

– Составлю, – решилась я. Конечно, стоит мне выпить, особенно после трудового дня, глаза тут же начнут закрываться, но зато, может, я хоть немножко сниму напряжение, накопившееся за долгое дежурство по городу. Каждому следователю и оперу наверняка знакомо это чувство, когда после рабочего дня или ночи невозможно переключиться на обычную жизнь, вроде ты уже свободен – закончил допрос, сменился с дежурства, а тебя все еще перетряхивает, и ты нет-нет, да и крутишь в мозгу отдельные эпизоды «войны» и ловишь себя на том, что не слышишь окружающих.

Андрей кивнул и пошел к буфетной стойке. Когда он вернулся со второй порцией коньяка, мы тихо чокнулись. Андрей закрыл глаза и вдохнул аромат из бокала. А потом одним тягучим глотком выпил коньяк и выжидательно глянул на меня.

– Я так не могу, залпом.

– Да пей ты, как сможешь. В этой забегаловке на удивление приличные коньяк и кофе.

Я пригубила из бокала и пожалела, что заказала кофе со сгущенкой, лучше бы я вылила туда коньяк. Все-таки крепкие напитки не для меня. Синцов, внимательно посмотрев на меня, словно прочитал мои мысли.

– Все такая же ты, Швецова, извращенка: сто лет на следствии, а пить не научилась и курить небось тоже. Не закурила?

– Бросила в восьмом классе, – машинально ответила я.

– То есть?

– Когда я училась в восьмом классе, мальчик, который мне нравился, стал курить, ну и я закурила, в воспитательных целях, чтобы показать ему, как это некрасиво. Мальчику было пофиг, а вот мне не понравилось, я и бросила.

– Понятно. Уже тогда ты мужиков воспитывала.

– Ага, только на четвертом десятке поняла, что мужика не перевоспитаешь. Что выросло, то выросло.

– Молодец, что хоть сейчас поняла. Вообще до женщин это не доходит.

– А что, ты пострадал от перевоспитания?

Синцов пожал плечами:

– Устала?