Елена Топильская – Тайны следователя. Ход с дамы пик. Героев не убивают. Овечья шкура (страница 12)

– Что, даже личность трупа не установлена?

– Да, и это самое плохое. Видишь, это первое по хронологии убийство, еще летом. Следователь, ублюдок, даже кисти отчленить не потрудился, а когда я стал эти случаи по городу собирать, уже было поздно. Сгнило напрочь.

– И ничего нельзя сделать?

– Пальцы утрачены безвозвратно. Да она еще похоронена как безродная…

– Он и голову не отчленил для опознания и идентификации?

– Ну а как ты думаешь? Нет, конечно.

– Самому бы голову оторвать! – с сердцем сказал Горчаков.

– Да уж, – вздохнул Андрей. – А когда я ему намекнул, что он неправ, он мне, знаете, что сказал? Мол, что это я так колочусь из-за безродной бомжихи, грохнули ее – воздух чище стал. Типа займитесь делом, а то вы на ерунду время тратите.

– Он еще жив? – Горчаков хихикнул.

– Да куда он денется, вот еще – об него руки пачкать.

– Андрей, – я перевернула страницу обзорной справки, – а почему ты считаешь, что это наш случай?

– Маш, хочешь – верь, хочешь – не верь, интуиция.

– Остальные-то ведь – приличные.

– Но если подходить строго, то почему бы нет? Смотри: парадная, хоть и черной лестницы, женщина, хоть и бомжиха, время убийства – суббота, по заключению судмедэкспертизы. Шесть ножевых ударов в спину.

– А что взяли?

– Из материалов дела мне этого узнать не удалось. Но я поговорил с экспертом, он мне сказал, что на шейке у покойной вдавленная борозда, ну, похоже, что цепочку срывали. Так вот, я вышел на место, полазил по этой черной лестнице и под батареей нашел несколько звеньев цепочки из белого металла.

– Не из платины, надеюсь, – уточнила я.

– Да нет, какая там платина. Алюминий или что-то в этом роде.

– А ты это как-то зафиксировал?

– А как я мог зафиксировать? Я ж без следователя протокол не составлю. А этого урода бесполезно вытаскивать на следственные действия, только хуже будет, да он бы и не поехал.

– Вот зачем такие лезут в прокуратуру? – пожала я плечами. – Шел бы, как раньше выражались, в народное хозяйство, в фирму какую-нибудь…

– В народном хозяйстве работать надо, – популярно объяснил мне Лешка.

– А в прокуратуре не надо?

– Маш, ну ты же знаешь, в прокуратуре он сидит в отдельном кабинете, целый столоначальник, может хоть кого в камеру сунуть, проезд бесплатный, квартплата – половина по льготе, написал операм сто отдельных поручений о допросе свидетелей и сиди, кури бамбук.

– Вот чего я никогда не понимала, так это поручений операм о допросах важных свидетелей. Как можно это кому-то поручать? Как можно потом дело расследовать, если ты сам с людьми не говорил?

– А вот так и расследуют. Вот что и получается. – Синцов потряс передо мной листочками обзорной справки. – Можем только гадать, как на кофейной гуще.

– Так, а все же, Андрюша, считаешь, наша клиентка?

– Ну оставим, хуже не будет.

– А версии какие?

– Версий море. Зашла вместе со знакомым бомжом попить пивка и разодралась из-за пустой бутылки.

– Ага, – вмешался Горчаков, – если вместе пили и скандалили, то ножевые должны были быть на передней поверхности грудной клетки.

– Принимается, – кивнул Синцов. – А может, зашла в парадную пописать, а какой-нибудь ревнитель морали пошел за ней и воспитнул ее таким образом.

– А что, есть следы того, что она мочилась? Или у нее штаны были спущены? Или поза характерная? – спросила я.

– Нет, – помедлив, ответил Синцов.

– И судя по тому, что даже профнепригодный следователь идентифицировал ее как бомжиху, с целью ограбления за ней вряд ли кто-то пошел.

– Так что, Маша, наша клиентка? – спросил Андрей.

– Похоже, что наша, – вздохнула я. – Без видимых мотивов. Сходим с тобой на место? Хочу сама глянуть.

– Без вопросов, хоть сейчас.

– Ладно, поехали дальше.

– А дальше труп гражданки Базиковой, шестидесяти лет, которая в субботу возвращалась домой с дневного спектакля в Мариинском театре. Такая благообразная пожилая дама в стареньком, но элегантном плаще, в сумочке – театральный бинокль, сама сумочка – антиквариат, бисером вышита. Один удар ножом в спину, смерть на месте. Здесь хоть осмотрели прилично, фототаблица пристойная, не стыдно показать. Выезжала Корунова из городской прокуратуры, она себе и дело забрала в производство.

– Вера-то нормальный следователь, очень скрупулезная, по делу наверняка все отработано как надо.

– Да, – согласился Андрей. – К ней претензий нет.

– А почему городская это дело забрала? – спросил Горчаков. – Оно что, сложное? Или социально значимое?

– Пожалуй, второе, – ответил Андрей. – Базикова – известная театральная художница. Это убийство всколыхнуло общественность.

– Что взяли?

– Взяли заколку из шляпы, старую, никому не нужную вещь.

– Может, заколка из слоновой кости? – сразу зафонтанировал Горчаков. – У моей бабушки такая была, ею шляпку пристегивали к прическе, чтоб ветром не сдуло.

– Вот-вот, только заколка была железная и даже перламутром не инкрустирована.

– А что хоть тетушка смотрела в театре? – спросила я.

– Не смотрела, а слушала. «Пиковую даму». И злодей над этим поиздевался.

– Каким образом? – спросили мы с Лешкой в один голос.

– Вытащил программку спектакля и положил ей на рану сверху.

– Значит, комфортно чувствовал себя на месте происшествия, – пробормотала я. – Преступник с низким уровнем риска.

– Переведи, – потребовал Синцов.

– Готовится к преступлению, тщательно планирует его, выбирает наиболее благоприятное место, время и жертву.

– Согласен, что место, время и жертва были благоприятными. Это фэбээровские штучки?

– Ага.

– И что ФБР советует в таких случаях для установления преступника?

– Нужно понять, что является нормальным с точки зрения этого человека, и перейти к следующему этапу: узнать, что является логичным с его точки зрения. А потом пойти и задержать его.

– Это так тебя учили?

– Я потом, Андрей, расскажу тебе много интересного про фэбээровские штучки, – пообещала я. – А пока мне нужно подумать.

Весь вечер, пока я пыталась запихнуть в ребенка ужин, проверить его уроки и заставить его почистить зубы, во мне тихо свербило желание достать из сумки обзорную справку и еще раз проштудировать ее с карандашом в руках, глядя на календарь и на карту города. Кое-что из прочитанной днем информации не давало мне покоя.

Наконец мое чадо улеглось в постель, и я пришла пожелать ему спокойной ночи и поцеловать в носик и лобик. Весь в меня, думала я, глядя, как сын вертится в постели, не обнаруживая никакой сонливости, хотя шел уже одиннадцатый час. Весь в меня, наследственная сова. А утром не поднять. Бужу трижды: первый раз за полчаса до времени «икс», потом за десять минут, при этом он подтверждает, что услышал, как я его бужу, и общается со мной совершенно разумным голосом, но это обманчиво – на самом деле он продолжает спать и отвечает мне чисто машинально. И только на третий раз он врубается, что пора вставать. Как-то бабушка пожаловалась, что начала его будить, спросила, будет ли он есть на завтрак манную кашу, он совершенно сознательно, как ей показалось, ответил: «Да», а потом нагло отказался от каши. Ребенок же мне доказывал потом: «Ма, она меня спросила, пока я спал, я бы ей на всё „да” ответил…»

– Тебе читать сегодня? – спросила я его, пытаясь накрыть одеялом так, чтобы ни одна из его длинных конечностей не вылезала наружу. Конечно, он уже большой мальчик, и такое чтение на ночь вызывает у моих подружек педагогическую аллергию. Но на самом деле это завуалированная форма выражения друг другу нежных чувств, просто знак взаимной любви и родственной близости.

– Не, ма. Сегодня я поздно лег, боюсь, не высплюсь. Завтра почитаем.