Елена Топильская – Криминалистика по пятницам (страница 47)

В 1975 году у нее родился сын, Олежка, но Николаев так и не отвел ее в ЗАГС. Ей пришлось, глотая слезы унижения, записать сына на свою фамилию. И практически сразу — в начале 1976 года — она осталась одна, с новорожденным ребенком на руках: члены преступной группы, лишившись пригляда опытного Мамонта, оборзели, прокололись, пожадничав, и всех замели. Ольгу выставили из семейного общежития прямо в день ареста Алексея. Еще хорошо, что ее пустила жить к себе в «хрущевку» ее старенькая бабушка.

Николаеву дали четыре года. Он вернулся из мест лишения свободы досрочно, не досидев полутора лет. Характер его, и до того несладкий, теперь стал просто невыносимым. Но при всем этом он мог, если хотел, производить впечатление воспитанного и мягкого человека. Вернулся он как раз к смерти Ольгиной бабушки, которая перед этим только успела прописать Ольгу вместе с ребенком. В восьмидесятом году у них родился второй сын. Поскольку всю беременность Ольга ходила с синяками и неоднократно проводила холодные ночи, притулившись на чердачной площадке в одном халатике на голое тело, стоило чем-то прогневать сожителя, — врачи прогнозировали ребенку проблемы с развитием.

Все эти и последующие события мы восстановили частично со слов Мамонта, частично — из показаний и записей старого участкового, которого Синцов разыскал на пенсии. Тот прекрасно помнил Механа и его несчастную семью: сколько раз сердобольные соседи ему жаловались на скандалиста, и он приходил водворять Ольгу на ее собственную жилплощадь. Но потом плюнул и перестал: Ольга ни разу не написала заявление на мужа, который вообще присутствовал там на птичьих правах; ранее судимый, в канун Олимпиады, он тут же вылетел бы из города на сто первый километр, появись у участкового на столе хоть одна бумажка с кляузой. Соседи тоже отказывались оставлять письменные свидетельства своего негодования, откровенно боялись «тюремщика».

В восьмидесятом году освободился и Мамонт, не поехал в Новгород, куда получил направление, а явился в Питер и снял комнату неподалеку от места, где жил Алексей с Ольгой и детьми. Старого зэка обуревала жажда деятельности. Он сам не был желанным гостем у Алексея, Ольга его на дух не переносила, поэтому чаще они встречались у него, а не у Алексея дома. Идя к нему, Алексей брал с собой старшего сына, Олежку, и мальчик прикипел к деду.

Потом, анализируя собранные материалы, мы решили, что именно мальчик навел Мамонта на новый план, циничный и жестокий. Теперь Мамонт предложил Алексею брать квартиры. Но как! Выслеживать детей, проникать в квартиры, забирать золото и деньги, то есть то, что не имеет каких-то индивидуальных признаков, и, будучи изъято, не станет указывать на место, откуда похищено. Не понаслышке знакомый с методами оперативной работы — испытав их на себе, Мамонт наверняка, не без оснований, полагал, что искать будут в первую очередь ранее судимых за аналогичные преступления, но собирался сбить с толку сыщиков, дезориентировав их ложной целью проникновения в квартиры. Он предложил Алексею, войдя в квартиру, связывать девочку, завязывать ей глаза и совершать сексуальное преступление, не давая ей понять, что в это время в квартире орудует кто-то еще, собирая деньги и драгоценности. Сыщики, рассчитывал он и не ошибся, будут искать в первую очередь среди тех, кто ранее судим за изнасилование.

Они до мелочей продумали план, задействовав и маленького Олежку. Мамонт выслеживал хорошо одетых девочек, провожал их до квартиры, убеждался, что днем взрослые отсутствуют, и на сцене появлялся Алексей. Вместе с сыном он подходил к дому, ребенка оставлял на лавочке у дома или в парадной на подоконнике, сам заходил в квартиру, ища мифических Николаевых. Нападал на девочку, связывал, завязывал ей глаза, дальше все по плану. Открыв дверь, он впускал Мамонта, который умело обчищал жилище, и они уходили. Один только раз Мамонт, не удержавшись, прихватил диковинную игрушку — пластмассовый автомат, в стволе которого огонечки бегали, имитируя вспышки выстрелов, и отдал Олежке, чтобы вознаградить того за терпеливое ожидание.

Вот эта игрушка и привела их к краху. Но Мамонт, как всегда, выскочил.

Мы с Андреем съездили к отставному оперу Мальцеву. Оказалось, что мы с ним действительно знакомы, он меня помнил еще совсем юным следователем и даже сделал комплимент, сказав, что во время совместного выезда по дежурству я произвела на него хорошее впечатление. Я в упор не представляла, о чем речь, чем я так ему приглянулась в те далекие годы, но было приятно.

Он нам страшно обрадовался, засуетился, в мгновение ока наметал на стол все, что было в холодильнике. Понятно, что из всего многообразия спиртных напитков, придуманных человечеством, у старого опера дома могла иметься только водка. Пришлось мне тоже пить водку, содрогаясь от отвращения. Но зато Дед Мальцев пролил нам свет на то, как случилось, что он стал проверять Механа на причастность к серии разбоев с половым уклоном.

Мы правильно думали, что работа велась в первую очередь в отношении ранее судимых по «половым» статьям, никто и не думал проверять тех, кто засветился на корыстных преступлениях. Но вмешалась судьба.

Придя домой с игрушкой, Олежка так и не выпустил ее из рук, и мать, естественно, поинтересовалась, откуда такая дорогая и редкая вещь. Маленький дурачок, забыв про запрет отца, все выложил как на духу. Рассказал, что они с папой и дедом Мамонтом ходят куда-то в квартиры, он ждет, а потом взрослые приходят, делят деньги и желтые штучки. Догадавшись, по его обмолвкам, о вещах, настоящего значения которых ребенок не понимал, Ольга пришла в ужас: значит, Николаев занимается квартирными разбоями, в которые вовлекает и сына. Вот этого она сожителю простить не смогла. Поэтому и не колебалась: позвонила в милицию и спросила, не совершаются ли в городе квартирные разбои. Слава богу, дежурный в милиции оказался профессионалом; услышав в голосе женщины что-то такое, особенное, серьезное, он не отмахнулся. А переключил ее на старого опера из второго отдела УУР Мальцева — Деда. Тот выслушал женщину, пригласил к себе.

Она пришла вместе с детьми: пятилетним сыном за руку и годовалым на другой руке (а по дороге, из женского упрямства, выбросила в Неву игрушечный автомат, он поплыл куда-то далеко, покачиваясь на волнах). Поначалу вела себя настороженно, но, узнав от Мальцева, что преступником совершаются не только разбои, но и изнасилования девочек-подростков, стерпеть не смогла: зарыдала, закричала, стала биться головой о стену, не стесняясь детей. Кражи кражами, но против изнасилований маленьких девочек ее душа восставала. Вот откуда у Деда возник интерес к Николаеву, вот почему он добился предъявления Николаева на опознание потерпевшим, хоть оно и провалилось.

А потом… К удивлению самого Николаева, он был отпущен домой. Старый опер Мальцев до сих пор грязно ругался в адрес урода-следователя и посылал ему астрально такие мощные отрицательные импульсы, что тому наверняка как минимум сильно икалось, кем бы он сейчас ни был.

И, несмотря на то, что опытный Дед тогда виду ему не подал, с чего бы вдруг уголовный розыск заинтересовался его скромной персоной, Николаев довольно быстро вычислил, откуда ветер дует. И, придя домой, сначала отметелил Олежку, а потом сразу стал бить Ольгу. И она, избитая, плюясь в него кровью, закричала, что все знает и жить с ним больше не будет. «Отлично! — заорал Механ. — Не хочешь — не живи!» И наверняка в его крови в тот момент взметнулся адреналин, окатив волной знакомого восторга, смешанного с ужасом. Отчленив голову трупа, он не успел вынести все это и убрать. Олежка, за которым он, будучи полностью поглощенным актом убийства, не уследил, выскочил из дома и ткнулся прямо в колени пожилой соседке с диким ревом, хрипя и захлебываясь. В принципе, картина плачущего ребенка и притесняемой Ольги была для этой соседки привычной, но такого, что она увидела в этот раз, выполняя обязанности понятой при осмотре места происшествия, она даже вообразить не могла.

Механа взяли прямо над трупом. Голова, уже упакованная в полиэтилен, лежала на столе, весь пол был залит кровью — он не успел ничего подстелить, стал расчленять тело прямо так. Понятые несколько раз падали в обморок, даже эксперту-криминалисту стало плохо. Младшего ребенка сразу увезли в детскую больницу. И только Олежка, про которого в суматохе все забыли, притаился в углу за шкафом и, сидя тихо, словно мышка, наблюдал, как эксперт-медик ворочает какую-то страшную окровавленную тушу без головы, еще недавно бывшую телом его матери, мнет ее, говоря непонятные слова, а за все этим следит со стола мертвыми стеклянными глазами Ольгина голова.

И вот, после того как все разошлись с места происшествия — дежурная группа уехала, Механа еще раньше отвезли в РУВД, в камеру, понятые отправились по домам лечить расшатанные нервы (а пожилая соседка непременно позаботилась бы о малыше, да ей самой вызывали в ту ночь «скорую»), а опера побежали по своим делам, Мальцев зачем-то вернулся в квартиру. Он уже не помнил, попросил ли дежурный следователь отдать постовому милиционеру, охранявшему труп, какие-то бумажки, необходимые для транспортировки трупа в морг, или он сам забыл что-то на месте происшествия. Но войдя посреди ночи и остановившись на пороге комнаты, залитой кровью, он увидел, как из-за шкафа выскочил малыш и бросился к телу, прижался к боку убитой женщины и тут же отпрянул. Дед понял, что тело уже остыло, и этот могильный холод испугал малыша, привыкшего к тому, что мама всегда теплая…