Елена Топильская – Криминалистика по пятницам (страница 23)

Просто они долго гонялись за кровавым убивцем, и наконец агентура стукнула, что убивец зашел в некий адрес, но пробудет там недолго. Отдельская машина, как всегда, стояла на приколе из-за хронической нехватки запчастей и бензина, свою собственную Костя незадолго до этого разбил, отмечая День милиции, так что он, недолго думая, выскочил из РУВД и бросился к единственному транспортному средству, украшавшему стоянку, — к служебной машине начальника управления. Может, ему бы это и сошло с рук, но, на его беду, как раз в этот момент из РУВД вышел начальник собственной персоной и тоже двинулся к машине, желая отбыть на обед. В общем, Мигулько хотел сесть в машину, а начальник не давал; потом начальник хотел сесть в машину, но теперь уже Мигулько не давал и даже подрался с начальником, оттаскивая его от машины и одновременно весьма темпераментно объясняя, зачем срочно требуется транспорт и почему особо опасный рецидивист ни в коем случае не будет ждать, пока руководство съест первое, второе и компот, а вот полковник Тубасов вполне в состоянии подождать с первым, вторым и компотом, пока не закрутят руки виновному в тяжком преступлении; начальник же при этом совершенно не слушал аргументов Мигулько, а цеплялся за дверцу и орал. За этой забавной сценой с удовольствием наблюдал из окон весь личный состав нашего районного управления внутренних дел, но не равнодушно, а отпуская обидные комментарии. Единственный, кто сохранял олимпийское спокойствие, был водитель, который даже головы не повернул в сторону дерущихся, не шелохнулся на своем месте за рулем, видимо, терпеливо ожидая, кто одержит победу и сядет к нему на пассажирское сиденье, — тому он и будет служить верой и правдой.

В художественном фильме, задумай его создатели изобразить подобную ситуацию, несомненно, победила бы мировая справедливость в лице опера, с природной смекалкой через препоны добравшегося-таки вовремя к нужному адресу и повязавшего злодея. Но в жизни, к сожалению, победил — и в чистом виде, и по очкам — толстый начальник РУВД, поборов худосочного Мигулько, отбросив того от сверкающего «форда» в грязь и гордо уехав кушать. Но Костя, точно Петух из «Бременских музыкантов», изрядно ощипанный, но не сломленный духом, плюнул вслед «форду» и угнал «десятку» начальника милиции общественной безопасности, который слегка припозднился с обеденным перерывом, вышел из управления и, благодушно щурясь на солнышко, успел увидеть только хвост своей уносящейся вдаль машины, и даже не понял сразу, почему из окон гроздьями свисают сотрудники и громко ржут.

В тот раз Костя, конечно же, опоздал в нужный адрес, но вечером того же дня все-таки повязал злодея в интерьерах местного «Мутного глаза». А уже утром огреб от руководства по полной, и даже раскрытие тяжкого резонансного преступления не спасло его от кары.

Вот и я, помня эту леденящую душу историю, после того как чуть не силой заставила нашего лядащего шофера отвезти меня на улицу Евгеньевскую, первым делом стала по пути придумывать спасительное оправдание (заранее зная, что срочная необходимость прибыть на место происшествия таковым не считается) и, только слепив в уме какую-то ерунду, набрала мобильный Синцова:

— У нас осложнения, приезжай на Евгеньевскую, к Бутенко.

Синцов тоже, видимо, предпочитал узнавать все из первых рук, поэтому подробностей не требовал, а коротко сказал:

— Еду. — И отключился.

На подъезде к дому Бутенко нас обогнала «скорая помощь», беспрерывно гудевшая сиреной. Когда мы остановились у нужной парадной, врачи уже взбегали по лестнице. Я вслед за ними поднялась к квартире. Дверь была приоткрыта, в прихожей еще топталась бригада «скорой помощи». Из дальней комнаты — явно детской, судя по вываливающимся оттуда мягким игрушкам и розовым в цветочек обоям, — неслись высокие тягучие звуки плача. Кристина плакала в голос, скорее, даже поскуливала, прерываясь, чтобы только хватануть воздуха.

Справа от входа в квартиру была гостиная, без дверей, с широким арочным проходом, так что мне хорошо видна была обстановка — классическая, слегка под старину, мебель, изящный диван, обитый кокетливой тканью, а на нем — лежащая, тоже в изящной позе, женщина в шелковом халате. Мне показалось, что она очень красивая и очень молодая. И очень несчастная: голова ее была запрокинута, тонкой бледной рукой она удерживала на лбу сползающее мокрое полотенце и постанывала в унисон плачам Кристины. Значит, мама в этом доме все-таки есть, и мне при взгляде на семью в полном составе стало понятно, почему во время следственных действий рядом с девочкой была не она, а папа: похоже, что мама играет тут роль второго ребенка, слабая, изнеженная, она ждет от мужа такого же трепетного ухода, как за дочкой, и помощи в экстремальных ситуациях от нее никакой, раз она, слыша плач дочери, не сидит рядом с ней, держа ее за руку, а сама требует утешения.

Папа-Бутенко, со страдальческой складкой, прорезавшей лоб, с совершенно сумасшедшими глазами, сжав зубы, командовал врачами, которые явно растерялись, не зная, к кому первому бросаться оказывать помощь. Постепенно они распределились — одна, молоденькая фельдшерица, подошла к женщине, присела рядом с ней, взяла за руку, считая пульс, что-то тихо стала ей говорить, отчего женщина застонала уже в голос. Остальные двое докторов пошли за Бутенко в детскую. Вскоре он вышел оттуда, плотно прикрыв дверь. Плач сначала усилился, потом постепенно начал стихать. Юрий Борисович стоял, напряженно прислушиваясь, и только через несколько минут подошел ко мне.

— Что случилось? — неоригинально спросила я.

— Он пришел снова, — ответил мне Бутенко.

— Не поняла…

— Что вам не понятно?! — сорвался он было на крик, но тут же оглянулся сначала на дверь в детскую, потом в сторону гостиной и понизил голос. — Зачем вы врали, что это он убит?!

— Юрий Борисович, вам никто не врал. — Сначала я растерялась, но потом вспомнила, что его дочь, вообще-то, опознала руку покойника.

Видимо, и он вспомнил о том же, потому что начал что-то возражать мне и замолчал, осекшись на первом слове. Мы с ним оба машинально посмотрели на дверь детской. Там было уже совсем тихо, только время от времени слышались какие-то короткие команды врача фельдшеру по поводу лекарств.

— Простите. — Бутенко приложил руку к глазам. — Совсем я что-то… С этими делами… Пойдемте на кухню.

Я прошла за ним на кухню — большую и уютную, он усадил меня на диванчик и стал привычно накрывать на стол, причем не шарил по кухонным шкафчикам в поисках того-сего, а совершенно автоматическими движениями доставал нужные предметы. Из чего я сделала вывод, что Юрий Борисович Бутенко дома еще и по хозяйству главный, а от жены его нету толка даже на кухне. Но это, впрочем, не мое дело; ему нравится, и слава богу. И девчонка у них симпатичная…

На кухню робко заглянул юный доктор в синей униформе.

— Дайте блюдечко, — попросил он.

Бутенко тут же протянул ему блюдце.

— Ну что? — спросил он заискивающе.

— Сделаем успокоительное, она поспит. А потом, знаете… — молодой человек помялся, — ведите ее к доктору.

— К какому? — уточнил Бутенко. Его голос разрывал душу.

— К психиатру, уважаемый папа. Дочку лечить надо серьезно, валерьянкой не обойдетесь.

Высказав все это с блюдечком в руках, он повернулся и исчез в недрах детской, откуда послышался хруст открываемой ампулы, звон стекла о блюдечко, тихий говор медработников. Бутенко напряженно прислушивался к этим негромким звукам, потом повернулся ко мне.

— Он прав. Кристину надо лечить. Ах ты, черт… Все сломалось… Не будет прежней жизни… Все теперь по-другому…Сплошной кошмар…

Он устало опустился на стул у окна, уставился на лежавшие на подоконнике листы бумаги с рисунками:

— Вот видите, что случилось?

Он передал мне верхний рисунок, потом второй. Они были сделаны цветными карандашами, но это я поняла, лишь вглядевшись: использованы были только черный, темно-коричневый и болотно-зеленый тона. На рисунках какие-то согбенные фигуры без лиц строем шли в темноту.

— Вы понимаете? У нее цвет пропал. Как у Гойи. Вы видели раннего Гойю? Таких сочных цветов нет ни у кого. А в «Доме глухого», пораженный болезнью, он писал мрачные, страшные сюжеты, и почти монохромные, в таких же тонах. Это… — Он замолчал. Забрал у меня рисунки и сложил их снова на подоконник, перевернув белыми листами вверх. А потом посмотрел мне в глаза и отчаянно сказал:

— Прав доктор. Это душевная болезнь.

— Юрий Борисович, — тихо напомнила я. — Вы мне расскажите…

— Да, — очнулся он. — Простите. Я был дома сегодня, взял отгул, с Кристиной побыть. Мы теперь всегда с ней, не отпускаем никуда одну. Она в школу не пошла, приболела немного. В полпервого звонок в дверь…

Он сморщился, словно от боли, но тут же взял себя в руки.

— Кристина подумала, это наша мама идет, она всегда звонит. Мы все звоним, когда домой приходим, даже если ключ есть. Приятно, когда тебе откроют, правда?

Я кивнула. Он продолжал:

— Вот она к двери и подошла. Посмотрела в глазок и закричала. Так страшно закричала, до сих пор у меня в ушах стоит… Я побежал к ней, дверь распахнул… А на площадке стоит он…

Бутенко замолчал, и мне захотелось толкнуть его, чтобы он рассказал уже наконец все по порядку.