Елена Топильская – Из Ниццы с любовью (страница 44)
Как только разгневанный брат «арестованного» хозяина грузовика покинул стоянку (никто, конечно, того не арестовывал, его просто надежно спрятали на время проведения операции), охранник бросился звонить по телефону, не догадываясь, что этот разговор слушают сотрудники уголовного розыска. Он возбужденно кричал в трубку, что его подставили, что он так не договаривался, что его просили только грузовик купить, а теперь к нему с разборками приходят, денег требуют…
А собеседник отвечал ему — не волнуйся, ты только встречу назначь с этим вымогателем, а дальше уже наши заботы…
На встречу «вымогатель» отправился хоть и под наблюдением коллег, но холодок «под ложечкой» ощущал — а вдруг не успеют, такие случаи бывали. Но коллеги успели.
Задержаны были несколько человек, один из которых оказался стрелком, выпустившим в машину предпринимателя автоматную очередь. Вот теперь оперативники смогли очертить весь круг причастных к подготовке и совершению преступления, тем более что среди знакомых одного из них нашелся сын члена конкурирующего совета директоров.
Следствие достаточно быстро было завершено, и дело направлено в суд. Но судебный процесс окончился совсем не так, как ожидали сотрудники уголовного розыска и прокуратуры. Все подсудимые были оправданы, несмотря на веские улики. Это произошло из-за юридической ошибки при предъявлении им обвинения. Формула обвинения была сконструирована таким образом, что преступление вменялось всем участникам преступной группы без конкретизации вины каждого. Это ситуация, достаточно распространенная в следственной практике: попробуй установи, кто в драке нанес какие удары, их точную локализацию и количество. Или докажи, от чьих действий погиб потерпевший, если двое или трое беспорядочно наносили ему удары ножами. Чей-то удар оказался смертельным, но если не доказать, кто именно его нанес, так что же, никого из этих милых людей не привлекать за убийство?!
В общем, все фигуранты, которых с таким трудом, с опасностью для жизни искал и ловил уголовный розыск, вышли на свободу. Некоторые сыщики из тех, кто принимал участие в раскрытии этого преступления, в день приговора напились, а у начальника отдела прихватило сердце.
Но история имеет счастливый конец: по кассационному представлению прокуратуры Верховный суд отменил оправдательный приговор, при новом рассмотрении дела все подсудимые были признаны виновными и осуждены к длительным срокам лишения свободы. Если, конечно, конец истории о погибшей семье и сломанных судьбах может быть счастливым.
ПОЧЕРК УБИЙЦЫ
Мое знакомство с военными экспертами-медиками состоялось в те далекие времена, когда наша страна переживала эпоху накопления первоначального капитала. Традиционно во всех странах этот процесс сопровождается кровавыми разборками, и Россия не стала исключением. А как только сформировался легальный капитал, тут же сформировались и организованные преступные группировки, этот капитал доившие, которые стали называться мафией. Тогда люди, сумевшие накопить или отобрать у другого мало-мальски жирный кусок, как правило, долго не жили. В них стреляли и убивали.
А поскольку для нашей криминалистики и судебной медицины огнестрельные ранения долгое время были экзотикой, бывали случаи, что эксперты путали их с ножевыми или причиненными другими орудиями. Чего нельзя было сказать о военных медиках, они-то знали назубок все про огнестрельное оружие и его поражающие способности.
Впервые я пришла на кафедру судебной медицины Военно-медицинской академии Санкт-Петербурга проконсультироваться по поводу странного ранения одного мафиозо, застреленного конкурентами. Помимо множественных огнестрельных ран на его лице в городском морге обнаружили еще какие-то рваные раны, которые эксперт затруднялся идентифицировать с каким-либо оружием. Военные же медики расщелкали эту задачку, как пустой орех: оказалось, что мафиозо, раненный автоматной очередью, упал на асфальт: в него продолжали стрелять, и частицы асфальтового покрытия, взрытого пулями, вонзились в его лицо, сильно его травмировав. При транспортировке трупа крупные частицы асфальта выпали из ран, поэтому судебный медик городского морга и затруднился установить орудие, которым эти раны были причинены. Следственный эксперимент эту версию блестяще подтвердил.
Мне понравилось, и я стала бегать к военным медикам чуть ли не по каждому делу об убийстве. Был случай, когда гражданские эксперты встали перед проблемой идентификации мелкокалиберного оружия: в ране были обнаружены фрагменты мелкокалиберной пули, «привязать» которую к конкретному оружию не смогли. А военные медики разработали методику идентификации мелкокалиберного оружия специально для этого случая, и мы с их помощью доказали вину злодея.
Однако самый интересный случай моего сотрудничества с военной медициной никоим образом не был связан с мафией и огнестрельным оружием.
Мне было поручено дело об убийстве на почве любовных переживаний. Мужчина средних лет зарезал молодую женщину, которую долго и отчаянно домогался, а она ему отказывала. Придя к ней в последний раз и услышав решительное «нет», он вытащил заранее приготовленный нож и несколько раз ударил ее в грудь и живот. Убедившись, что его возлюбленная мертва, он отправился прямиком в милицию и рассказал о том, что сотворил. Вроде бы ничего особенного, да только у меня возникли проблемы с привлечением его к уголовной ответственности. Дело в том, что вскоре после явки с повинной убивец остыл и, видимо, горько пожалел — не о том, что убил любимую женщину, а о том, что признался в этом. У него появились два энергичных адвоката, которые потребовали назначения психиатрической экспертизы, ссылаясь на застарелую травму головы их подзащитного и странности в его поведении, о которых рассказывали приглашенные защитой свидетели.
Конечно, я назначила судебно-психиатрическую экспертизу. Обвиняемого положили в стационар и месяц обследовали, после чего эксперты выдали заключение о том, что он невменяем, у него органическое поражение головного мозга и он не в состоянии отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими.
Что ж, надо было направлять дело в суд для применения к убийце не уголовного наказания, а медицинских мер. Но родственники потерпевшей не захотели соглашаться с выводами психиатров и потребовали назначения другой экспертизы. Честно говоря, я тоже сомневалась в том, что мой подследственный — псих. Некоторые следственные данные указывали на то, что он довольно убедительно симулирует симптомы душевного заболевания. Обосновав свои сомнения, я назначила повторную экспертизу в другом экспертном учреждении, и врачи дали заключение о том, что на самом деле убийца вполне вменяем.
Сидя над двумя прямо противоположными заключениями экспертиз, я ломала голову, что делать. Неустранимые противоречия следовало толковать в пользу обвиняемого, а значит, убийца и, как я считала, симулянт должен был быть освобожден от уголовной ответственности. Можно было провести ему еще одну экспертизу, поручив ее институту им. Сербского в Москве, но если я и оттуда получу заключение о его невменяемости? Тогда уже апеллировать будет некуда.
Случайно я упомянула об этой проблеме в разговоре с одним из моих знакомых военных медиков, посетовав, что вроде бы я уже собрала максимально полные данные о личности и медицинском анамнезе моего обвиняемого, но ничего нового, опровергающего поставленный ему диагноз, там не обнаружилось. И вдруг мой собеседник спросил, исследовала ли я почерк злодея.
Я удивилась. Интересно, при чем тут почерк, если речь идет об убийстве. И как можно опровергнуть диагноз психического заболевания, связанного с органическим поражением головного мозга, посмотрев на почерк пациента? И эксперт, снисходительно на меня поглядывая, объяснил, что органическое поражение головного мозга влияет на любые функции организма, в том числе и на почерк. В том, как человек пишет, могут проявляться симптомы того или иного диагноза. Например, при рассеянном склерозе дрожат руки, и в написанных буквах появляются дополнительные штрихи. А дистрофические изменения в нервных тканях приводят к тому, что человек начинает слабее держать в руке пишущий прибор, ему становится труднее писать, и он стремится к упрощению процесса письма: некоторые буквы упускает вообще, другие пишет менее затейливо, чем до болезни. При некоторых органических поражениях мозга человек забывает, как пишутся некоторые буквы, и либо вообще пропускает их в словах, либо вместо них пишет другие.
В общем, эксперт посоветовал мне собрать образцы почерка моего обвиняемого за несколько лет и сравнить их с его сегодняшним почерком, предложив ему написать экспериментальные образцы.
Все еще не веря в успех, я начала искать свободные образцы почерка своего подследственного — то есть любые записи, сделанные его рукой и не имеющие отношения к уголовному делу: письма, написанные до преступления, открытки, может быть, дневники. Это оказалось не так просто. Подумайте сами, если вы не профессиональный писатель, не журналист и не доктор, заполняющий истории болезни, много ли вы пишете в обычной жизни? Сейчас редкие консерваторы пишут друзьям и близким письма и открытки, а уж личные дневники в тетрадках ведут и вообще единицы. Поэтому мне пришлось искать те документы, которые человек вынужден заполнять. Я изъяла в отделе кадров по месту его работы все заявления на отпуск за много лет, в жилконторе отыскала написанную его рукой заявку на ремонт сантехники. Эти эпистолярные образцы мне предстояло сравнить с его сегодняшней манерой письма. В следственном изоляторе, где содержался мой подследственный, я предложила ему написать определенный текст, и, положив перед собой свободные и экспериментальные образцы его почерка, тяжело вздохнула: почерк изменился. Налицо было и дрожание руки, и упущенные буквы… Значит, все-таки он болен?