Елена Топильская – Дверь в зеркало (страница 16)

Позволив трибунам вдоволь насладиться этим захватывающим зрелищем, Марин артистично вынул из мулеты спрятанную до поры до времени шпагу, пританцовывая, приблизился к быку и с одного удара заколол его. Я заметил, что Марин, в отличие от предыдущих тореро, ни разу не уронил клинка.

Размахивая белыми платками и майками, зрители выражали свой восторг увиденным. Марин между тем наклонился к поверженному быку, отрезал у него ухо и собрался было уходить, но рев зрителей заставил его задержаться. Трибуны бесновались; и повинуясь им, в ряду под оркестром поднялось одно из важных лиц и что-то сказало в микрофон. Зрители заревели еще сильнее, а Марин нагнулся к быку и отсек ему другое ухо, после чего ушел со своими трофеями.

Когда зашоренные лошади повезли с арены убитого быка, мне показалось, что его везли медленнее и почтительнее, чем быков, побежденных другими тореадорами.

После того как заровняли вспаханный копытами песок, Хуан Марин с таким же артистизмом задал новое представление, с другим быком. Я смотрел во все глаза, одновременно с восторгом испытывая тихую зависть. Секрет Марина, отличавший его от других, может быть, тоже способных тореадоров, состоял в том, что он сам больше всех тащился от того, что делал. Они работали, а он получал удовольствие. Они были мастерами, а он в придачу еще и артистом. Они были сосредоточены на борьбе с быком, а Марин успевал не только провести поединок, но и поблистать перед зрителями; все свои трюки он проделывал, как будто приглашая народ порадоваться за него – вот как он умеет, и не просто умеет, а готов проделывать все это только ради нас, чтобы мы повеселились и попереживали за него.

Я восхищался его мастерством, грацией, веселым нравом и азартом. А завидовал потому, что сам давно уже не испытывал кайфа от того, что делал.

Россия, Санкт-Петербург, 2000–2002 гг

Проработав в городской прокуратуре семь лет, я стал там аксакалом. Старые следователи, настоящие зубры, которые еще при Сталине людей сажали, поумирали все или поуходили на пенсию, и руководство набрало в следственную часть зеленую молодежь. В основном парней, поэтому женского внимания мне приходилось искать на стороне. Были, правда, у нас в отделе две дамы с революционным блеском в глазах, но им уже уступали место в транспорте. Я их всерьез не воспринимал, только не в силу их возраста, а из-за того, что они слишком уж трепетно относились к своему месту в истории.

Проще было с молодежью. Одному такому молодому я передавал как-то свое дело по миллионному мошенничеству в банке и стал объяснять, что невредно бы допросить еще пару человек и устроить между ними очную ставку. В разгар своего рассказа я заметил, что молодой коллега как-то странно на меня смотрит.

– Ты чего? – спросил я.

– Ничего, – сказал он.

– Проведешь очную ставку?

– Проведу, – сказал он, – если вы мне расскажете, как ее проводить.

Тут уж я стал странно на него смотреть.

– Ты что, не знаешь, как очную ставку проводить? А как же ты работал?

– А я не работал, – сказал он жалобно, – то есть я всего три месяца работал. В районе. А потом меня сюда взяли…

– Так ты ничего серьезного не расследовал?

– Расследовал, – прошептал он. – Развратные действия…

Правда, эти дети быстро осваивались в Управлении по расследованию особо важных дел, с солидным видом сидели на совещаниях и втихаря начинали решать какие-то вопросы. Вот эту науку они осваивали быстрее, чем тактику проведения очных ставок.

Да и обстановка была благодатная; все чаще у нас по Управлению с таинственным видом шлялись какие-нибудь опера, намекая на то, какую пользу обществу принесет немедленная посадка очередной фигуры крупного бизнеса, и как это тактически грамотно осуществить в интересах трудового народа, а именно: сначала разгромить офис и забрать компьютеры, а также всю документацию, а потом начать отнимать бизнес. Они так и выражались – «надо отнять бизнес». И в глазах у них при этом отражались толстые пачки денег, а у себя в кабинетах они дулись в преферанс на изъятых компьютерах.

Я с такими работать избегал, а некоторые наши молодые полюбили иметь с ними дело. Они заговорщицки шушукались по углам, и я все чаще слышал, что вот опять громко взяли какую-нибудь шишку, разнесли к черту его контору с помощью «масок-шоу», шишка посидела пару месяцев, после чего обвинения как-то тихо рассыпались, и шишка, не привлекая внимания, чудесным образом оказалась на свободе. Прямо как у Кони: я еще в универе читал его воспоминания про то, как он арестовал богатейшего купца Овсянникова, заподозренного в поджоге собственной мельницы с целью получения страховки; тогда еще зарубежные газеты писали: мол, в России арестован одиннадцатикратный миллионер Овсянников, с нетерпением ждем момента, когда десятикратный миллионер Овсянников будет выпущен на свободу.

Дело-то, в общем, было беспроигрышное. Освобожденные бизнесмены счастливы бывали до чертиков, что от них отстали, и никаких жалоб не писали на то, что непонятно с какого перепугу просидели в «Крестах» полгода, а за это перед ними даже не извинились.

Но ко мне с такими предложениями никто и не ходил. Сидел я себе в отделе по расследованию коррупции, тихо ковырялся во взятках и злоупотреблениях и ровным счетом ничего не зарабатывал, кроме своей зарплаты. Долго крепился, но в конце концов оскоромился: Коля Шевченко мне как-то привел своего приятеля, руководителя фирмы, и попросил помочь тому с договором. Я помог, добросовестно составил, приложил к договору распечатку законов, которые могли ему пригодиться, сделал это просто ради Коли, ни на какую благодарность и не рассчитывал. И был ошарашен, когда этот самый руководитель фирмы выложил мне на стол двести долларов.

Но я их взял. А он сказал, что ему нужен юрист, но не на постоянную работу, а так, без оформления – договорчик составить, претензию, сделки проконтролировать время от времени. И он желал бы расплачиваться наличными. Я немного подумал, ровно столько, сколько тратил заработанные двести баксов, и согласился. Вот и стал подрабатывать юристом на стороне. Поначалу моя законопослушная натура чувствовала себя некомфортно, но я утешался тем, что, по крайней мере, не беру взяток и не ворую. Услуг по крышеванию от меня мой работодатель не требовал, у него для этого был Коля Шевченко.

Конечно, двести левых баксов в месяц были приятным дополнением к прокурорской зарплате, но, как известно, с трудов праведных не наживешь палат каменных. Я, правда, сделал попытку нажить и через полгода купил за девятьсот долларов старую развалину, которую мне продали за «мерседес», я продавцу поверил на слово. Эта машина ломалась через каждые сто метров, и в придачу по прокуратуре поползли слухи, что наконец-то я приоткрыл свое истинное лицо и на полученные взятки обзавелся шикарной иномаркой.

После того как расходы на ремонт стали мне не по карману, я толкнул эту поганую колымагу, не без помощи Коли Шевченко, за пятьсот долларов. Опять я сделал все не так, мне надо было к Коле за помощью идти не когда я продавал ее, а когда покупал. И вот так всегда, когда я пытаюсь заниматься коммерцией. Может быть, у меня мозги как-то не так устроены?

Я задал этот вопрос Роме Авдееву и Коле Шевченко, когда мы с ними на вырученные деньги обмывали мое избавление от старушонки. Коля хмыкнул, а Авдеев на полном серьезе объяснил мне, что дело не в мозгах.

– С мозгами у тебя все в порядке, – сказал он. – Сколько лет тебя знаю, ты вон какие дела раскручиваешь. Знаешь, где копнуть, как прижать, понимаешь механизм, где, как и что потырили.

Я согласился, пока все было правильно.

– То есть в коммерции ты сечешь, не надо прибедняться, – продолжал он. – Просто у тебя фарта нет. Ну, ты по жизни невезучий.

И я это запомнил и успокоился.

Нет, у нас в горпрокуратуре были, конечно, и ребята, готовые на подвиги. Они по молодости лет жаждали не только денег, но и славы и острых ощущений, чего мне уже было даром не надо. Ребята рвались порасследовать какие-нибудь громкие дела, которых следователи с опытом инстинктивно сторонились, вот как я, например. Я бы и дальше продолжал тихо ковыряться во взятках, если бы в моей спокойной жизни не возник однокурсник, сотрудник убойного отдела Петя Вишневский.

В июле 2002 года он вдруг приехал ко мне, объяснив по телефону, что у него есть срочное и секретное дело. Я послал практикантку в булочную за кексом, и пока гость ехал, я переживал – зачем я понадобился убойному отделу, да еще по срочному и секретному делу.

Петька между тем приехал со своим кексом. Мы сели на диванчик, налили чаю, и он, оглядев мой кабинет, поинтересовался, можно ли тут разговаривать.

– А ты что, собрался мне взятку предложить? – спросил я со смехом. Но Петька был серьезен.

– Хочу тебя попросить помочь нам. Нужен надежный следователь в горпрокуратуре, а кроме тебя, тут не на кого рассчитывать.

– Реализация? – догадливо усмехнулся я.

– До реализации еще далеко.

– Петро, но я в коррупционном отделе, – напомнил я Вишневскому. – Убийства – это по другому ведомству, у нас есть отдел по расследованию убийств и бандитизма.

– Правильно, убийство там расследуется. А нам нужен ты.

– Ничего не понимаю.

Но Петя мне быстро все объяснил, и у меня засосало под ложечкой.