Елена Тодорова – Яма (страница 24)
Серега тихо, практически беззвучно, вздохнул. Его беспокоило то, что у сестры все еще сохранилось это механическое касание рукой к животу.
– Помнишь, какой она была, когда я ее принесла? – это уже шло, как чертова риторика. Задавала этот вопрос едва не в каждый свой приход. – Со спичечный коробок. А теперь…
– А теперь она на пенсии. Оставь животное, Буффало не любит внимание.
– Какая пенсия? Не сочиняй. Черепахи живут до восьмидесяти лет.
– Моя заслужила очень длинную мирную старость. Ей нравятся тишина и покой.
– Да, конечно, – склоняясь над аквариумом, постучала по стеклу, чтобы привлечь внимание животного.
Буфа даже глаза не открыла. Еще тот пофигист – любила «динамить» непрошеных гостей, и хозяина в том числе.
– Можно я ее покормлю?
– Грязный прием. Буффало уже ела. Не надо ее перекармливать. Она все-таки женщина.
– Бу-бу-бу. Женщина-черепаха с мужским именем.
– Когда вы уезжаете?
– Послезавтра.
– Слава как? Доволен?
– Почему ты у него не спросишь?
– Он умеет разговаривать?
– Серый!
– Так доволен?
– Да.
– Счастливый мужик. Ему вот много для жизни не надо. Уже вижу, как ты открываешь дверь «Крузера», а он с радостным лаем запрыгивает на пассажирское сидение.
– Серый!
– Не превышай скорость слишком сильно и следи, чтобы окно было закрыто, – продолжал с абсолютной серьезностью. – Если Слава выставит голову, заработает конъюнктивит.
– Серый!
– Ладно-ладно. Перегнул. Отломалось. Выбрасываю, – поднял руки в знак капитуляции. – Чего пришла?
– Расспросить о той светловолосой девочке, которую ты называешь подругой.
– Откуда ты знаешь, какого цвета ее волосы?
– Мне мама сказала. Говорит, она миленькая.
– Нихр*на подобного. У мамы все милые и красивые.
– Так она еще и красивая?
– Я этого не говорил.
– Ну как же? Сказал.
– Я предположил, что мама так говорила.
– Она не говорила, – засмеялась Леська. – А вот ты – да.
– Просто заткнись.
Сестра еще сильнее захохотала.
А потом полезла к нему со своими дурацкими «обнимашками». Прижалась головой к груди, совсем как Ника днем. Вздохнула глубоко. Помолчала. Видимо, это чисто девчачья фишка – успокаиваться подобным пассивным способом.
– Я тебе ключи от квартиры оставлю. Если вдруг понадобится, ну знаешь, тихое место. Приводи свою подругу.
– Ты дурная, что ли? – глянул соответственно, как на полоумную. – Она не такая.
– Вот! А «таких» я бы тебе в свой дом не разрешила водить.
– Харэ, ладно? Не хочу о ней говорить.
– В таком ключе? – подняла к брату лицо. – Или вообще?
В душе ликовала, подметив Серегино сердитое «не такая». Не продолжил ведь настаивать, что Кузнецова – только друг.
– И так, и так.
– Окей, – кивнула. – Не хочешь, не будем.
Снова прижалась щекой к груди.
– Что я буду делать без тебя в Киеве?
– Жить.
– Приедешь ко мне? В гости?
– Приеду.
***
Он стоял один посреди огромной сцены актового зала. Сначала его выдрючил декан, следом – замдекана. И, конечно, особо активные члены педколлектива, имена и должности которых Град либо не помнил, либо просто не знал. Студпрофком от моральных порицаний удержался, только по их небезразличным взглядам и так стало понятно – они его ментально поддерживают. В конце главная из них, в лице Русланы Кузнецовой, с коротким сухим суммированием фактов попросила скостить для Сереги наказание.
Представители милиции и вовсе не распинались. Зачитали только какое-то административное распоряжение, которое касалось, в принципе, всех учащихся. Особых претензий к Граду у них не было, так как Закревич не пожелал писать заявление. Видимо, побоялся того, что его после такого социально сожрут и выср*т.
Остальных заинтересованных, как всегда, заткнули деньги отца.
Настоящее напряжение Сергей испытал, только когда пожелала выступить Кузя. Он был чертовски, мать вашу, против. Но не спихнешь же ее со сцены, в конце концов. Пришлось сжать волю в кулаки и молча терпеть ее воодушевленный рассказ о том, какой он, Сережа, прекрасный человек и друг. Приписала ему все, что можно… Нет, он, конечно, поддался эмоциям и вышел из себя именно потому, что ее обидели, но нахр*на об этом разжевывать тысячам любопытных и не очень людей?
Когда он смирился с мыслью, что спихивать ее со сцены недопустимо, некое чувство, привитое ему явно не воспитанием, оформилось в требовательное желание прикрыть Нику. Чтобы все эти придурки и дуры, мудаки и шлюхи, моралисты и заучки, ну и остальная масса в меру нормальных людей, перестали пялились на нее с такой интенсивностью.
Свой рассказ Ника приправила решительными акцентами, сохраняя впечатляющий апломб. Это притом, что вчера с Градом она позволила себе быть размазней. Сегодня, он чувствовал, внутри нее тоже все дрожало, но в своем вербальном обращении она неслась, как локомотив, за права женщин и человечества в целом.
Серега охр*нел еще в процессе, но в конце она его морально буквально добила, озвучив чертову просьбу: назначить им двоим одинаковое наказание.
Он ей утром в холле сказал «Привет» и намеревался после собрания бросить «Пока». Ну, на крайняк, еще, возможно, что-то типа «Пересечемся». На этом – пока все. После вчерашнего еще не отошел. Хотел просто остыть, постепенно к ней привыкнуть. Иначе, было ощущение – взлетит, как ракета.
Хоть и злился, поедал ее глазами.
Плюшка – вся такая хорошая девочка. Юбка в складку, свитерок под горло, теплые колготки, хвостик на макушке.
Сладкая хорошая девочка.
А он – полная ей противоположность.
Мысли – грязные, желания – непристойные, взгляд – наглый. В остальном, конечно, сохранял невозмутимый вид. И это он сегодня еще выглядел по-божески, как выразилась мать. Грудь и плечи сковала белая рубашка. Бедра и ноги – темные брюки с идеальными стрелками. Только на макушке неуместный, как и его мысли, аксессуар – бейсболка козырьком назад. Натянул машинально, без этого из дома бы не вышел. Крышу рвало, поспать удалось совсем считанные часы. Белки глаз все еще воспаленные, как после перепоя, хотя накануне не пил.
Когда услышал наказание, которое им с Кузей на двоих вменили, понял, что стоило напиться в хлам. Официально, под личную расписку: оказывать любую требуемую помощь в Спасо-Преображенском соборе, с 16:00 до 18:00 по четвергам до конца учебного года.