Елена Тодорова – Я тебя присвою (страница 37)

33

Рейнер

С Купчихой нужно было что-то решать. Как только тварь прознала, что Татка умышленно перенаправила на меня звонки, стала, падла гонимая, вылавливать ее то у дома, то возле университета. Предъявы какие-то кидать и давить на Таткину гипертрофированную совестливость. Жалостью добивая, придумала ипохондрику Степану новую болячку, которую нужно вырезать вот прям сейчас.

Наташа несколько раз домой в слезах являлась, мне Виктор докладывал. Вечерами видел, что молчит больше обычного, порывается попросить помощи, да не может решиться.

Тогда напрямую у нее спросил:

— Дать им денег?

Она головой качнула и смиренно поджала дрожащие губы.

— Нет. Скоро… Скоро ведь не будет такой возможности. Надо как-то по-другому им научиться.

И права, конечно… Но это ее «скоро» резануло, мать вашу, в самое сердце.

Действительно ведь скоро. Время неумолимо приближается к концу установленного срока. Уйдет, теперь понимаю. Чтобы я ни делал, уйдет.

Еду на новую квартиру, осознанно выбирая выходной день Степана. Хочу для всех сразу внести ясность, чтобы не смели впредь Татку беспокоить.

— Ой, Андрей Николаевич… — соловьем начинает петь мерзкая тварь.

— Пройти дай.

— Конечно… — поспешно отступает, когда я буром в дом вламываюсь.

Честно говоря, без всяких разговоров задавить ее как вошь порываюсь.

— Всех собери, — не разуваясь, вглубь квартиры прохожу.

От греха подальше закладываю руки в карманы и замираю у окна, пока Купчиха семью сгоняет.

— Все в сборе, — объявляет пару минут спустя.

Я оборачиваюсь. Медленно оцениваю гнилую родню. Вечно недовольную рожу перекошенного старика, им бы только детей пугать. Отрешенный, мать его, лик Таткиного отца. Алчную физиономию мачехи.

Сизой дымкой рассеиваются все благие намерения. Черт стоит прямо над душой и подбивает всех их разом порешить. Сдерживаюсь только ради Наташи.

— А что случилось, зятек? — подает голос эта тварь.

— С Барби все в порядке? — прорывает горе-папашу.

— У меня сериал закончится… — слабым басом харкает старик.

— Манатки свои собирайте, — начинаю без всяких вступления. — Завтра утром у вашей «святой» троицы рейс на Камчатку. Билеты в прихожей на тумбочке. На месте вас встретят. Все договорено. Жилье и работа будут. Для всех, включая деда.

— Как это? — фыркает непонятливая Купчиха. — Мы же здесь только устроились. У Степы работа хорошая, у нас квартира… Зачем нам какая-то Камчатка?

— Затем, что ты, мразина, никак не унимаешься, — словами наотмашь бью, наплевав на уговор держать в неведении отца. Она свою часть сделки тоже нарушила. — Все тебе мало. Шесть лимонов спустила, и дальше доить меня через Наташку вздумала. Да вот ни хуя. Попиздуешь либо на Камчатку, либо на зону. Я причину найду.

— Я же ничего… Я только…

— Я тебе выбор дал, — жестко осекаю. — По-другому не будет. Думай до завтра. Квартиру продашь, деньги по-прежнему твои. Но в этом городе ты не останешься.

Давая понять, что разговор окончен, иду на выход.

— Люда, какие деньги? О чем зять говорит? Что случилось? — из прихожей слышу, как заторможено прозревает папашка.

Если у меня когда-нибудь будет дочь, ни одну сволочь к ней близко не подпущу, а такого наглого мудака, каким сам являюсь, пристрелю без какого-либо предупреждения.

До конца рабочего дня полтора часа остается, но все равно еду в леспромхоз. Нужно отпустить эмоции, остудить взвинченные нервы, не рваться к Татке со всей этой чернотой. В привычном режиме решаю вопросы по заготовке и переработке, оговариваю фронт работы на ближайшие дни. Потом еще полчаса торчу в офисе с бумагами.

И только в районе девяти вечера еду домой.

— Привет, Андрей! — Наташа встречает меня в прихожей.

Неосознанно глубоко вдыхаю и отвечаю на обращенную ко мне улыбку.

— Здравствуй, Тата.

— Я тут прикидываю, что подарить сыну Саульских, — напоминает о приглашении на день рождения, пока снимаю пальто и разуваюсь. — Честно говоря, ничего путного придумать не могу.

— Тогда ничего дарить не будем.

— Как это?

— Деньги дадим.

— Да ну… Нет, — противясь такому предложению, хмурится. — Я еще подумаю. По форумам похожу. Почитаю, что мальчикам интересно. С самолетом ведь угадали. Думаю, найдется еще что-то.

— Как хочешь. Если располагаешь свободным временем и желанием… — сам оставляю предложение незаконченным.

— Да! Спасибо! Я успею, — уверяет Татка. Проходим вместе в гостиную. В доме темно и тихо. Освещением служит лишь один торшер в углу да подсветка открытого на столике у дивана ноутбука. — Ужинать будешь? Ты голоден?

— Очень.

Краснеет, когда глазами встречаемся.

— Э-э… — бежит в сторону кухни. — У нас манты, — оборачивается на пороге. — Любишь?

— Люблю, — без заминки.

И надвигаюсь. Ловлю ладонями ее талию, приподнимаю и опускаю на первую попавшуюся устойчивую поверхность. Ею оказывается кухонный островок.

— Ты что? — смущается и смеется, но обнимает меня за шею.

— Соскучился.

— А манты?

— Успею.

Замолкаем на миг, расслабленно глядя друг другу в глаза. Тата наклоняется и касается губами моего подбородка.

— Колючий, — вновь смеется.

Мягко так, приглушенно, завораживающе.

— Побреюсь после душа, — у самого невольно голос садится.

— Не надо, — выдыхает еще тише, почти шепотом. — Мне так нравится.

Киваю то ли ей, то ли самому себе… Потому как Тата из-за положения наших лиц не видит. Разве что чувствует. Пуская руки внахлест, крепче ко мне прижимается.

— Рейнер, Рейнер, я скучала… Знаешь? — вопрос едва различаю, то ли из-за того, что в голове гудит, то ли девочка моя совсем голос приглушает. — Ты так долго сегодня…

— Много работы накопилось.

О высланных на Камчатку родственничках говорить пока не хочу. Позже, когда их уже не будет, расскажу.

— А я все-все выучила и маялась… Представляешь?

Представляю, и очень хорошо. Потому что у самого не раз такое было, что к ней рвался, а время будто замирало и не желало заново запускаться.

— На выходных снег обещают, — тихо проговариваю, не желая нарушить контакт. — Думаю, может, в лесной домик скатаемся? Возьмешь свои книжки, продукты…

— Давай, — отстраняясь, активно кивает.