Елена Тодорова – Я тебя присвою (страница 30)

Пора признать, я не хочу видеть Асю в этом доме, даже зная, что сейчас между ней и Андреем никакой близости нет. Не хочу! Меня раздирает от ревности каждый раз, как девушка мне на глаза попадается. Я устала от этого. Хожу, будто прячусь. От себя. Ото всех… Хочу спокойствия и ровных эмоций.

— Переведи ее куда-нибудь. Найди другую работу, — выдаю сухим тоном, хотя внутри так и колотит. — До двадцать шестого февраля. Потом захочешь — снова вернешь.

На последних фразах настрой Андрея меняется. Лицо мрачнеет. Глаза угрожающе сужаются. Он меня ими будто полосует.

— Что будет двадцать шестого?

— Ты знаешь.

— Озвучь, что ты вкладываешь.

— Наш договор заканчивается, — пожимаю плечами, якобы равнодушно.

Ага… Чуть больше трех месяцев осталось. Половина срока отмотана. Не могу о таком думать. При мысли об этом, отчего-то в груди все сжимается и неистово жжет.

Андрей бросает на столик ключи и портмоне. На долгий миг задерживает на мне взгляд. Он им словно пытает и казнит. Душу терзает. Тело дрожью разбивает. Барабанит из-под кожи горячими иголками. Но я стискиваю ладони в кулаки, зубы сжимаю и держусь.

Пока Рейнер не отворачивается и не скрывается в кухне.

Разговора не слышу, но вскоре в проеме появляется красная, как свекла, Ася. Окатывая меня ненавидящим взглядом, она выдергивает из шкафа в прихожей куртку, обувается и в гневе выскакивает на улицу.

Сожаление, которое я к ней испытываю, настолько ничтожно против моего личного непомерного облегчения, не могу сдержать рваного вздоха и нескольких капель слез. Крутанувшись, поворачиваюсь к застывшему посреди гостиной Андрею спиной и незаметно их смахиваю.

— Возвращаясь к твоему вопросу, Тата, — не дает возможности передохнуть. Собирает все внимание на себя. Ведь я хотела видеть его чувства в момент этого разговора. — Зал заказан на пятое марта.

— И ты вот так вот говоришь мне об этом? — едва получается выдавить этот вопрос. — Зачем, Андрей? Мы так не договаривались.

— Так давай договоримся. Сейчас.

— Постфактум? — с губ нервный смешок слетает. — Ты все жизненные вопросы решаешь не эмоциональнее, чем рабочие?

Отвечать Рейнер не спешит. Взглядом будто останавливает и успокаивает одновременно. Это мы уже проходили… А потом у него звонит телефон. Он бросает взгляд на дисплей и, извинившись, выходит на террасу.

Вижу, как, принимая вызов, подкуривает сигарету. Выглядит так, словно его, черт возьми, ничего не беспокоит! Будто ему плевать, как и что у нас происходит!

Вот как так можно? Он забавляется, играя моей жизнью?

Я тут едва дышу, такие волнения разбивают, а он себе спокойно курит и телефонные беседы ведет.

Закончив, и вовсе меня до пикового негодования доводит. Потому что не спешит возвращаться. Решительно стуча каблуками по мраморной плитке, сама к нему иду. Без куртки на улицу выбираюсь. Мелкий минус ощутимо по коже проходится. Шпарит кожу ледяными искрами.

— Продолжения не будет, Андрей. Двадцать шестого февраля я соберу чемодан и уйду.

От произнесенных слов и последовавшего за ними взгляда Рейнера, в груди яркая горячая вспышка зажигается. Опаляя ребра и мышцы, разворачивает все скрытые чувства.

— Вернись в дом. Холодно.

— Нет. Я без тебя не вернусь.

— Без меня не вернешься? — недобро усмехается. — Как же ты, девочка, без меня через три месяца будешь? — голос его звучит мягко и вместе с тем приглушенно и хрипло. — Мм-м, Натка? Как ты без меня будешь? Зачем разрываешь? Почему такая упрямая? Тата…

Разрываю? Сама на куски разлетаюсь. Не могу я иначе… Не могу.

— На тех условиях, что ты предлагаешь, не смогу. Никогда, — шелестит мой голос, повинуясь командам, которые разум направляет. Если же в сердце заглянуть — оно кровоточит и протестует. — Ты купил меня. Как же ты не понимаешь? Ты меня купил!

— Да, а ты обещала меня любить, — жестко перекрывает мой слабый лепет.

— Так не должно быть, Андрей. Так не должно было быть… Но сейчас… Сейчас мне очень больно.

Он молчит. На эти слова не реагирует. Лишь челюсти плотнее сжимает. Выбрасывая окурок, снова за пачку берется. Я не позволяю. Шагаю в кольцо рук, прижимаясь поясницей к металлическому парапету.

— Хватит. Прекрати. Андрей… Осталось три месяца. Девяносто семь дней. Слышишь? Не надо… Давай просто проживем этот остаток. Так, словно впереди нас не ждет разлука. Просто проживем…

— Натка, — выдыхает, с силой стискивая меня. Грубо матерится. Прижимает ладонь к моей шее. Вынуждает смотреть в глаза. — Калечишь.

Я лишь слабо мотаю головой. Чувствую, как на глазах слезы выступают. Шепчу, пока хватает сил:

— Поцелуй меня…

— Сама давай.

— Пожалуйста…

— Твою ж мать…

Слишком крепко своими большими ладонями сдавливает мою талию. И целует. Жестко и грубо. Из моей груди хрип со стоном вырывается. Глотаю его вкус, запах и жар. В ответ подаюсь и целую, целую… Руками по плечам веду, трогаю кончиками холодных пальцев шею. Собираю ими его мурашки. Умирая, счастливо вздыхаю.

Нуждаюсь в таблетке от любви, а вместе этого, с каждой отчаянной и жадной лаской, получаю горячие уколы зависимости.

Я переживу это. Потом… Через три месяца… Я справлюсь… Должна…

27

Рейнер

— Алло… — голос Татки звучит сдавленно, с непонятной растерянностью.

— Где ты? — спрашиваю без всяких экивоков.

Не застегивая пальто, покидаю салон автомобиля. Ветер порывисто прикладывается морозным потоком к груди, и я на автомате дергаю выше воротник.

— Уже выхожу. Ты подъехал? К центральному?

— Да. Жду тебя.

— Х-хорошо.

Совершаю несколько коротких вдохов и вставляю в рот сигарету. Успеваю сделать пару глубоких тяг, прежде чем напороться взглядом на Татку. Она идет в сторону ворот вместе с группой студентов. Все они громко разговаривают и звонко смеются. Все бы ничего… Напрягает меня то, что непосредственно рядом с моей Наткой вышагивает какой-то конь в бордовом пальто. Бурно жестикулируя, что-то ей втирает и при этом заискивающе поглядывает.

Сила ветра не меняется, а ощущение такое, словно он душу мне прорывает. Холодом в самое нутро скользит. Заполняет ледяной массой от и до. По самое горло.

Татка отрывает взгляд от тротуарной плитки и, словно прочувствовав напряженное внимание, направляет его прямо на меня. Теперь грудь огнем окатывает. Невольно щурюсь, чтобы удержать разбивающие ребра эмоции.

Девчонка явно нервничает, но распрощаться с додиком не спешит. Остальная часть группы, махнув руками, вырывается вперед и сворачивает на аллею, ведущую к автобусной остановке. А эти двое притормаживают в паре метров от меня и продолжают разговор.

— …и я с этими шпорами не знаю, куда ломануться… Потом вообще, они как посыплются на пол! Думал, у Орлова челюсть о паркет сломается…

— Надо же, — отзывается моя Татка. — И что, все равно поставил оценку?

— Ну, так она уже стояла. И в ведомости, и в зачетке. Но кидануло Орлова, пипец как!

— Кошмар… — настороженно стреляет глазами в мою сторону, и все же не решается остановить болтовню.

— Ага.

— Угу.

— Будет, что вспомнить…

— Да… Ладно, Валер… Пойду я… Меня ждут, — задерживает взгляд на мне, и этот франт, наконец, за ним прослеживает.

— О-о… Да, давай, — пацан не дурак. По моему виду, очевидно, сразу понимает, что пора сматывать удочки. — Пока.

Сбегает быстрее, чем Наташа успевает ему ответить. Поправляя ремешок сумки, протяжно вздыхает и подходит ко мне.

— Привет, Андрей.

— Здравствуй.