Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 92)
Нет. Нет. И еще раз нет.
Отрываюсь от загадочной щели. В шоке таращусь на нее, не замечая даже того, что слизь ведьмы взяла мой подбородок на вязкий трос. От бешеного, мать вашу, возбуждения каменею. Но это оцепенение длится недолго. Как только микродоза колдовского нектара распадается в моем организме на атомы, я понимаю, что хочу продолжения.
Вылизать все, что есть.
Это агония страсти. Оральная стадия. Я не знаю, где брать лекарство. Сука, я ведь не думал, что когда-то до нее скачусь!
У меня, блядь, слюни текут. Чтобы скрыть это, вновь припадаю к пилотке Шмидт. Заглушая ее мякотью дикие голодные звуки, с невесть откуда взявшейся смелостью еложу языком по всей площади. В один миг на меня, как на царя Тантала, укравшего у богов Олимпа амброзию[2], обрушивается чувство вечной жажды. Пробую всю Фиалку – от клитора до влагалища. Не в состоянии себя контролировать, предаюсь животной похоти. Старательно убираю живицу с нежной плоти, а она прибывает и прибывает. Ведьма тает, как снежная вершина. На вкус ощущается крайне необычно. Ни на что не похоже.
Она слаще, чем мед. Интимнее, чем самый развратный секс. Пошлее, чем грех. Острее, чем стыд.
И трепещет Шмидт как никогда сильно. Кажется, что каждый взмах моего языка оголяет ей нервы. Больше и больше. Она стонет. И даже кричит.
Напиваюсь. Вот теперь я напиваюсь. В хламину.
Не ведаю, что за гормоны заварили эти котлы, но внутри меня бурлят тысячи источников.
Только додумываюсь ворваться языком вовнутрь лона Шмидт, над моим вспотевшим кумполом раздается пронзительный звон секундомера, оповещающий об истечении двух чертовых минут.
Я дергаюсь, стремительно отрываюсь от запретного плода. Спешно стираю с лица терпкий нектар ведьмы. Но во рту-то он остается. Продолжает дразнить воспаленные рецепторы. Заставляет желать о незамедлительной пролонгации тупого договора.
Мне ведь мало. Мне, сука, так мало!
Это все? Все? Кунимэн?
Вскидываю взгляд, в полном потрясении смотрю Шмидт в глаза.
Официально: никогда прежде мой стыд не являлся таким обширным и глубоким.
Попросту не пережить.
Обещаю себе, что больше никогда… Никогда и ни за что!
– Твоя очередь, – толкаю свирепо, сгоняя служанку с места.
Распихав подушки, сажусь к изголовью вплотную и сдергиваю штаны. Глядя на раскрасневшуюся ведьму, расчехляю дубину. Взглядом и действиями даю понять, что отделаться у нее не получится.
Впрочем, она и не пытается. Ползет на коленях ко мне. Этого достаточно, чтобы приблизить меня к предынфарктному состоянию. Но я же бесстрашный – лезу лапами к сиськам Шмидт. Жамкаю их, пока она не берет в руку мой вздымающийся член.
Да, блядь… Яростно шиплю. Она ведь как кипяток.
Психанув, сжимаю ладонью шею Лии и резко дергаю вверх, чтобы со всей дури впиться в мягкие губы.
Целую жадно, сердито, неистово. Увлекая в водоворот бушующей во мне страсти, заставляю дрожать и задыхаться. Насилую рот ведьмы, утверждая свое право над ней.
Как она смеет отказываться со мной целоваться?!
Снова губы горят, будто перцем намазаны. Снова. Этот огонь стреляет по языку, ползет по горлу и проваливается внутрь меня. Отстраняюсь, когда у самого дыхание спирает. Так мне хочется ее заклеймить, что, глядя на распухшие вишневые губы служанки, плюю ей в рот.
Следом приказываю:
– Соси.
И притягиваю Шмидт лицом к своей пульсирующей от похоти пунцовой шляпе. Она покорно заглатывает. По моему члену стекает слюна. Ее или моя – похрен. Потому что в следующее мгновение Фиалка, скользя по моему члену своими сочными губами, продвигается ниже. И ниже. И ниже. Мать ее, это невероятно, но она вбирает практически весь мой член.
Глубокий минет в исполнении ведьмы – это фаллотерроризм.
Растущая в моем организме ядерная реакция тотчас переходит в финальную фазу.
Я собираюсь кончить.
Ощущая, как воспламеняются расположенные по телу нервные окончания, содрогаюсь. Выдавая недюжинные децибелы и мощнейшие вибрации, протяжно стону. Этот плотный звук быстро переходит в рваный хрип, едва я чувствую в семенном канале жгучее давление.
И вдруг Лия идет на подъем и выпускает изо рта мой член.
– Какого хрена? – негодую я, тщательно скрывая за грубостью отчаяние.
Служанка не менее возмущенный взгляд вскидывает.
– Ты не включил таймер… – шепчет сбивчиво.
– Сейчас он нам не нужен, – рычу я.
– В смысле? Как я должна знать, сколько мне сосать?
– Соси, пока не накроет.
– Меня или тебя?
– Блядь, Фиалка… Просто соси.
Больше она ни звука не издает.
Наклоняясь, вновь обхватывает мою головку губами. Я запутываюсь пятерней в кудрявых волосах, когда пытаюсь их убрать, чтобы получить обзор на ситуацию. И едва вижу эту пошляцкую картину, толкаюсь навстречу своему счастью.
Пару секунд наблюдаю, а потом, слегка придушив сладкую ведьму, притягиваю ее ближе. До тех самых пор, пока острый подбородок не упирается мне в яйца. Лия не дергается. Расслабляется и принимает. Позволяет медленно трахать свое горло. На большую амплитуду я не способен. Вытаскиваю член изо рта служанки, когда полностью теряю над ним контроль. Напор спермы столь велик, что дергается весь шланг. И я, как ни пытаюсь быть аккуратнее, словно сопливый юнец, забрызгиваю все – губы, щеки, глаза, лоб, волосы и даже сиськи Шмидт. Меня разрывает от удовольствия. Бьюсь в конвульсиях. Сотрясаюсь. Кульминация не прекращается так долго, что кажется, скорее я сдохну, чем прервется поток. Но все опасения бесследно уходят, едва все стихает.
– Я хочу еще, – сиплю шокированной Шмидт. – Две на две. Снова. Согласна?
[1] Шеймить – стыдить.
[2] Отсылка к древнегреческому мифу о царе Тантале, который за свои преступления был обречен на вечные муки голода и жажды. Стоя по горло в воде, он не мог достать воды и, видя близ себя роскошные плоды, он не мог овладеть ими: как только он открывал рот, чтобы зачерпнуть воды или поднимал руки, чтобы сорвать плод, вода утекала и ветвь с плодами отклонялась. Отсюда пошло выражение «танталовы муки».
49
© Амелия Шмидт
У человеческого организма есть замечательная особенность – как только нам становится хорошо, мы напрочь забываем плохое. Я и раньше это замечала. Охотно пользовалась для сохранения ментального здоровья. И лишь сейчас задумываюсь, что в определенных аспектах жизни эта способность грозит чертовой опасностью.
Ах, какой изумительный пиздеж…
Я могу решать задачи по высшей математике, теоретической физике и практической химии. Могу отличить Ван Гога от Гогена. Могу цитировать Ницше.
Но, черт возьми… Я ни хрена не могу сопротивляться той дьявольской силе, которая связывает меня с Фильфиневичем!
Нулевая защита.
Любой контакт с ним наполнен тайным смыслом. А тот в свою очередь является моей глубинной уязвимостью.
«Это просто страсть!» – пытаюсь отбрехиваться перед судом своей внутренней идентичности, пока не найдена разгадка мистического тяготения.
Нужно бы притормозить с ласками, врубить сарказм на полную, жестко высмеять душегуба… Дойти в своих шуточках до хрипоты. Я ведь богиня сатиры! Мом[1] отдыхает! Лишь на издевках позволено садить голос. Однако я убиваю голосовые связки на стонах удовольствия. Когда каждый, даже самый похотливый взгляд Фильфиневича пропитан лютой потребностью, трезвые мысли подают в отставку, бросая мой мозг с двумя извилинами, обе из которых отвечают за наслаждение. Первая – за мое, вторая – за Димино. Это, понимаете, как импорт и экспорт. Незаконный, конечно же. Никаких деклараций мы не оформляем, потому что завтра, когда вернется к работе мозг, об этом нельзя будет помнить.
Интересно, какая мне, к черту, разница, хорошо ли Люциферу? Зачем мне это?
Глупость, конечно! Это как не было правдой, так ею и не стало.
Все в порядке. Я никогда не полюблю Фильфиневича. Нет такой опции.
Господи… Ну, как же он смотрит! Разве можно в ком-то настолько сильно нуждаться?! Почему я??? У него ведь кандидаток – бери не хочу! Характер этого желания – неизведанная материя.