Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 51)
Встаю, когда Шмидт, наконец, отлетает в сторону. С видимым спокойствием привожу себя в порядок. Она занимается тем же. Не смотреть на нее не могу. Да и заткнуться вовремя – тоже.
– Еще бегать за мной будешь, служанка.
– О, Боже мой… Димочка… – икая, ржет ослица. – Тебя в детстве на солнце передержали? Что ты, блин, мелешь? Думай хоть иногда, брильянтовый мой!
– Завтра приходи пораньше. Выебу тебя до работы.
– О-о-о… – заводится ожидаемо пуще прежнего. – Ты свихнулся от счастья, Люцифер?! На десять секунд дольше пяти минут продержался, в себя поверил?! Остынь! Ты все еще посредственность!
– Трахаться будем до работы, потому что я не люблю, когда от тебя воняет хлоркой, – упорно гну я с такой, сука, ебучей уверенностью, что сам от себя охуеваю.
– Я не пользуюсь хлоркой, баран!
– Один хер, воняешь какой-то химией.
Шмидт толкает меня в грудь. Я ловлю ее за локоть. Оттягиваю в сторону и надвигаюсь. В ту же секунду, как сталкиваемся взглядами, замираю.
С-с-сука… Что за напасть?!
Поцеловать ее хочу… Подыхаю.
– Умолять меня будешь, не дам, – заявляет тем временем служанка.
– Завтра чтобы была у меня, – давлю непреклонно.
– Завтра у меня выходной за сегодня, – протягивает ведьма с ехидной улыбочкой.
– Похуй. Придешь.
– Не дождешься.
Мы бы еще долго ругались, если бы не сирена «Скорой помощи».
– Что это? – выдыхает Фиалка испуганно. – Это здесь? В усадьбе???
Я ничего не отвечаю. Не могу.
От лица кровь отливает. Сердце меняет ход работы. Из безумного ритма переходит на одурело-безумный.
– Пойдем, – заключаю, хватая служанку за руку и увлекая за собой в сторону торжества.
Тяжело дыша, практически бежим. Но срывается этот процесс не из-за физической нагрузки. А потому что паника душит.
– Музыка не играет, Дим… Тихо так… Неестественно… – бормочет Шмидт по пути.
Я, конечно же, это тоже заметил. Меня не первая волна озноба накрывает. Но я молчу. Не комментирую, пока не выбегаем к месту, где проходило застолье.
– Блядь… – вот и все, что я выдыхаю, когда вижу, как медики выносят из особняка на носилках тело.
27
© Амелия Шмидт
Думать о Фильфиневиче – безумие.
Особенно после того, что произошло под финал празднования Ночи Рода. Дважды в своей жизни я сталкивалась со смертью. Оба раза встречи с костлявой заставляли меня болеть. Думала, что так тяжело переношу потерю самых близких – папы и мамы. Но сейчас понимаю, что смерть в любом случае ранит. Достаточно того, что я этого человека знала.
Остаток ночи меня лихорадит. Провожу в постели четыре с половиной часа, а чувствую себя так, словно тянутся сутки. Снится какая-то кошмарная муть. Каждые пятнадцать-двадцать минут подскакиваю. С трудом сдерживаю крик, когда вырываюсь из мрачных коридоров того самого подземелья, о котором нельзя говорить. В моих сновидениях оно отчего-то превращается в место обитания злых сущностей. Преследуя меня, жуткие твари устрашающе завывают.
Но самым тревожным, как ни странно, является сон, в котором мое подсознание генерирует чудесную жизнь троицы с картины.
Подхватив на руки дочь, женщина выбегает из особняка. Преодолевая крыльцо и ступеньки, обе заливисто смеются. От этих радостных звуков потрескивает тяжелый, пахнущий прелыми листьями осенний воздух.
Когда женщина, будто в мимолетном беспокойстве, оглядывается, отмечаю, что главный дом Фильфиневичей выглядит точь-в-точь таким, каким я видела его на найденных в библиотеке исторических фотографиях.
Четкость картинки, осязание всех аспектов происходящего, яркость переживаний незнакомой мне женщины, стойкость ее предубеждений, острые грани характера и бурлящие в ней любовные чувства вызывают у меня потрясение.
К ступенькам подъезжает старомодный автомобиль. Это что-то из первых серийных советских моделей. Я бы удивилась тому, что вижу его, если бы успела… Сердце замирает, когда из машины выходит мужчина. И мысли, все эмоции – начинают вертеться вокруг него, как подхваченные ветром листья.
Распирающие грудь чувства заставляют меня смеяться. А ликующий визг малышки, которую я несу на руках, подогревает мою радость.
Слышу свой стон, когда
– Наконец-то ты дома…
Проживаю счастье, которое они разделяют, и… плачу.
Дрожа и всхлипывая, просыпаюсь. Вся в слезах. От мощнейшего припадка истерики задыхаюсь. Успокаиваюсь, лишь позволив себе прореветься.
Дальше засыпать опасаюсь.
Хотя в реале ведь не лучше… Душа болит за тетю Лиду, а по мозгам бродит Фильфиневич. Двойственность этих волнений разрывает мою грудь на части. Крайне странные чувства испытываю. Смешанные. В большинстве своем негативные. Болезненные и угнетающие.
Приняв жаропонижающее, плетусь в душ. Ближе к десяти выпиваю еще и таблетку анальгетика.
– Ах, Амелия… Твое лицо меня не радует! – возмущаюсь, стоя перед зеркалом, пытаюсь себя расшевелить. – Тут никакой косметикой не помочь! Что за диверсия? Кислыми мы можем быть только кому-то назло. С собой надо быть теплее.
Увы, уговоры не действуют.
Дальнейшие события улучшению самочувствия и настроения тоже не способствуют. За завтраком все с такими же постными минами, как у меня, сидят. И развлекать их, как это бывает обычно, у меня желания не возникает.
Заставляя себя поесть, строю планы по возвращению в комнату.
Что там делать, если спать я не могу? Попробую почитать.
– Никому нельзя покидать усадьбу, – заявляет Саламандра, когда Мария и еще несколько девушек изъявляют желание воспользоваться законным выходным, чтобы съездить в город.
– Почему? – выдыхаю я в недоумении.
– Полиция запретила.
– В каком это смысле? – еще сильнее удивляюсь.
Саламандра досадливо кривит рожу. Не потому, что ее что-то там расстраивает. А потому что отвечать на мои вопросы считает лишним.
– У экспертов возникли подозрения, что смерть Лидии была насильственной, – сообщив это, с выпученными глазами застывает.
Сама не верит в то, что говорит. Но не комментирует, конечно. Ну а мы все своего потрясения не скрываем – наши лица вытягиваются. Самые впечатлительные, и я среди них, ошарашенно охают.
– Что за чушь? – шепчу приглушенно. – Разве у тети Лиды не случился инфаркт? Так ведь сказали медики…
– Так сказали, – подтверждает Саламандра резким тоном. – А при вскрытии обнаружили, что смерть наступила в результате удушения.
– Это невозможно! – упорно отрицаю то, во что так тяжело поверить. – Кто мог желать ей смерти? Никто! Это невозможно! Я не верю!
– Да закрой же ты рот! – вызверяется Саламандра, впервые не совладав со своими эмоциями. Все слуги вздрагивают. Только сынок мегеры – гребаный Слендермен – имеет наглость выдавить ухмылочку. – Амелия, – смягчает тон стерва. Звучит, конечно, ни черта не доброжелательно, но хоть старается. – Нам всем сложно в это поверить, но есть определенные факты, на которые мы не можем закрыть глаза.
Молчу. Не шевелюсь. Мимикой ничего конкретного не выказываю. Но… По моим щекам начинают бежать слезы.
Не делаю ничего, чтобы их остановить.
Плевать мне, кто и что подумает.
Саламандра выбирается из-за стола, и все, кроме меня, поднимаются, чтобы уважить гусыню.