Елена Тодорова – Я тебя не хочу (страница 114)

– Конечно, нет… Зачем это мне? Я только рада, когда ты уходишь! – тараторю, поймав волну привычной бойкости.

Вероятно, задетое эго не позволяет Фильфиневичу реагировать на подобное. Стиснув челюсти, молча мимо меня проносится. Я вся аж сжимаюсь от мощнейшего потока агрессивных эмоций.

В одиночестве меня накрывает. Снова и снова я прокручиваю вчерашний день. Боль просеивается, оставляя после себя золу. А злость… О, она, напротив, усиливается. Это деструктивное чувство. Я об этом знаю! Но… Поддавшись ему, отправляюсь на хозяйскую кухню и, улучив момент, добавляю в бурлящий на плите обед несколько своих «приправ».

Господи… Это так мелочно! Но как же я радуюсь массовому отравлению усадьбы!

«Ничего страшного. От легкого расстройства желудка еще никто не умирал. Сантехника и канализация уж точно выдержат. А Мария заслуживает, чтобы в этом проклятом месте хоть на день задержалась скорбь!» – убеждаю я себя.

– Врач сказал, что сегодня все сотрудники освобождаются от работы, – оповещаю я остатки персонала, пока фанатка мясного соуса Саламандра оккупирует туалет. – Исключением является только работа на скотном дворе. Покормите животных в перерывах между… э-э-э… забегами. И можете отдыхать.

– Дай тебе Бог здоровья, девочка, за благую весть, – выдыхает один из конюхов.

Стыдно, но я заставляю себя улыбнуться.

– Все желающие могут прийти сегодня вечером в сад к мемориалу, который я соорудила в память ушедшей от нас Марии. Прекрасной девушки, которую мы все любили. И у которой… – не сдержавшись, всхлипываю, – …была впереди целая жизнь… Ох… Так не должно быть! – восклицаю сдавленно и утыкаю нос в салфетку. Хорошенько высморкавшись, дрожащим голосом продолжаю: – Приносите к мемориалу цветы, игрушки, милые безделушки – у кого что есть… Почтим Марию минутой молчанья и вспомним, какой она была.

– А кто это тебе позволил? – рыкает незаметно подкравшаяся Саламандра.

– Эдуард Дмитриевич! – уверенно лгу я.

Она, конечно, проверяет. И… Моя ставка оказывается выигрышной. Хозяин прикрывает мою самонадеянность.

Так что вечером мы действительно имеем возможность собраться у временного мемориала с портретом Марии и помянуть ее добрым словом. Долгим в связи с плохим самочувствием персонала это мероприятие назвать нельзя, но даже те четверть часа получаются очень душевными. В благодарность добавляю в вино пряность, после которой всем быстро полегчает. Хорошо, что Саламандра не пришла! Только ее слизняк. Ну что ж… Не вырывать же мне у него стакан! Пусть ирод лечится.

– Бедная Любовь Игоревна… – вздыхает о судьбе поварихи одна из девочек чуть позже. – Она, конечно, со своими приколами… Но все-таки жаль было, когда Катерина Ивановна набросилась на нее за этот обед! Спасение, что ты заметила неисправность холодильной камеры!

Ага, спасение. Сама его и сломала, повредив датчик температуры. А позже просто удачно обратила внимание разгневанной Катерины Ивановны на то, что внутри камеры теплее, чем на кухне. Любовь Игоревна, конечно, получила выговор за то, что сама этого не заметила, но как-никак осталась при должности.

Люцифера я встречаю с работы варениками собственной лепки.

– С ядом? – иронизирует гад.

И лыбится при этом вовсю. Доволен же!

– Со шпинатом и сыром фета, – отвечаю исключительно миролюбиво.

– Хм… Слышал, тут сегодня вся усадьба просралась… – говоря это, демон сосредотачивает на мне взгляд.

Я бровью не веду.

Только обещаю:

– Тебя это не коснется.

За ужином Дима рассказывает, что у офиса сегодня творилось мракобесие из осаждающих здание репортеров.

– Вы отвечали на их вопросы?

– Нет. Отец сказал, что пока не вынесен приговор, не стоит давать какие-то комментарии.

– Правильно.

– Но мне хотелось, знаешь… Я его ненавижу, – цедит Фильфиневич сквозь зубы.

– А почему, Дим? За что?

Нас прерывает звонок с охранного поста. Диме сообщают, что меня хочет видеть родственница.

– О, Боже… – выдыхаю я шокированно.

Пулей вылетаю из коттеджа. Со всех ног бегу. Но пока добираюсь до пропускной, бабуля там всех проклинает.

– Ясмин! – пытаюсь остудить ее я.

Она оставляет охрану в покое и бросается ко мне.

– Это не он! – твердит на повторе.

– О чем ты? – не понимаю я.

– Тот, который задержан, не убивал! Настоящий маньяк на свободе! Здесь! Сейчас!

– Господи, Ясмин…

– Дай мне волю, дитя, и я тут все, нахуй, сожгу!

– Бабушка…

[1] Здесь имеется в виду бренд.

62

Каждому свое. А свое – не каждому.

© Дмитрий Фильфиневич

Выйдя из машины, помогаю выбраться Ави.

– Бабушка! – кричит она, завидев мою мать у одного из кустов чайной розы. – Ты собираешь букетики?

– Да, воробышек, – улыбается та. – Хочу расставить по комнатам, чтобы дом наполнился чудесными ароматами и уютом.

Пользуясь случаем, отсылаю дочь:

– Иди, помоги бабушке.

Авелия радостно кивает и срывается в заданном направлении.

– Они не очень колючие? – последнее, что от нее слышу, пока решительно шагаю к особняку.

Едва переступаю порог, сердце покидает оплот спокойствия. Вырываясь из его надежных оков, разбивает грудь гнетущей тревогой, которую я копил по дороге.

– Альфия! – рявкаю, что абсолютно мне несвойственно, на весь дом.

Не до сантиментов.

Гулкими ударами подошв по паркету оглашаю гостиную. Двигаюсь быстро, так что отозвавшуюся на мой сварливый рев супругу удается поймать на выходе из кухни, где она, вероятно, готовила ужин.

За грудиной становится отличительно больно. Странный мороз распирает острыми кристалликами льда плоть, и дрожь проносится по исполинскому телу. Все это – следствие одного лишь беглого взгляда. Взгляда на мою Фиалку.

Вторую неделю у нас ней не любовь и мир. А настоящая, хоть и с неугасающей любовью, война. Однако сегодня тяжело мне не из-за больных выдумок, которым поверила моя ненаглядная жена, а из-за той опасности, к черте которой подвела нас ее пошатнувшаяся от безумия мстительная душа.

Скрипнув в ярости зубами, заталкиваю Альфию вглубь кухни и плотно притягиваю дверь.

Не в силах остановить лихорадочную дрожь, встряхиваю окаянную.

– Ты что, черт тебя побери, творишь? – сиплю приглушенно.

Не приведи Господь, кто-то услышит!

– О чем ты? – смеет выкручиваться супруга.

– Где ты была? Что сделала?! – чеканю, будучи уже вне себя от гнева. – Почему мне говорят, что видели мою жену входящей в отделение НКВД?

Она заметно пугается.