Елена Тодорова – Ты – всё (страница 75)

Вскинув взгляд, смотрит пронзительно, но ничего больше не говорит.

— Вы очень важные слова сказали, — повторяю увереннее. — Но, увы, я не сразу это поняла… Вы просили обещать, что справлюсь… А я не справилась, — впервые признаюсь в подобном перед кем-то помимо психотерапевта. — Я не справилась и… Ощущала вину именно перед вами… Ведь вы поделились не просто мудростью и материнским теплом, в котором я тогда так нуждалась… Вы поделились чем-то более ценным… Не знаю, как объяснить… Я не поняла, не оценила… — по плечам сбегает дрожь, из груди вырываются полувздохи-полувсхлипы. Слезы душат, и я, как ни стараюсь, не могу их сдержать. Милана Андреевна бросает все дела и порывисто обнимает еще до того, как они проливаются. — Я не выдержала… Сломалась… Совершила самое страшное… — шепчу ей в грудь. — Но позже… Позже я все осознала… Вспомнила ваши слова… Поняла их… Сложно сказать, что со всем справилась, что все плохое позади… Я все еще в пути… Но я иду. Крошечными шагами, через боль, через «не могу»… Я иду.

— Милая моя, — обращаясь ко мне, веселая и задорная Милана Андреевна, как и когда-то в больнице, очень мягкие и по-матерински ласковые интонации выдает. — Милая… Девочка моя… — во вздохах столько тепла, что я боюсь растаять. — Что значит сдалась? Как можно, Зайчон?.. Ох, дорогой ты мой ребенок… Ты даже не представляешь, насколько ты важный человек в чьей-то судьбе. Сдаваться вот никак нельзя. Без тебя никак, родная. Ох, милая… — протянув это, мама Яна отстраняется, чтобы посмотреть в мои все еще влажные глаза. — Без тебя ведь разрушится чей-то мир, понимаешь? — шепчет, заправляя мне волосы за ухо.

Не совсем. Но в этот раз верю. И эта вера дает мне такую опору, которую я уже очень давно не ощущала.

— Ян… — бормочу неосознанно. — Он так изменился. Не просто повзрослел. И дело не в присущей ему сейчас серьезности. Иногда он прямо суров. Суров как… Как титан. Я что-то упустила?

Милана Андреевна поджимает губы. Выдерживает паузу, пока в глубине ее теплых карих глаз разливается грусть.

— Ох, милая… — выдыхает с дрожью. Но уже через мгновение в голос мамы-спецназа возвращается твердость. — Надеюсь, мой сын не обижает тебя?

— Нет, — отвечаю, не задумываясь.

Как бы там ни было, жаловаться на Яна не хочу.

— Суров титан. Суров, — соглашается, не давая нужных мне пояснений. — Но знаешь… Нет такого зверя, который бы не отозвался на ласку.

Я смущаюсь. Щеки аж жжет. А в груди буквально пожар разгорается. Сердце, подгоняемое непонятными мне эмоциями, заходится в панике.

— Мне это не нужно, — шепчу как-то бессвязно. — Просто… Мы сейчас взаимодействуем, и невольно возникают вопросы, — резко замолкаю, когда слышу, как кто-то заходит в беседку.

Оборачиваясь, замечаю Агнию. Раскрасневшаяся и взбудораженная, она по каким-то причинам сохраняет молчание, даже когда Милана Андреевна интересуется ее самочувствием.

— Ага? — окликаю я.

Это заставляет сестру встрепенуться.

— А… Да… Все в порядке.

— А где Егор?

Хочется для полноты картины увидеть и его. Тем более что одного упоминания достаточно, чтобы Агния еще сильнее смутилась.

— Он пошел к Яну с Ильей.

— Поможешь нам? — привлекает сестру к работе Милана Андреевна.

А я переключаюсь, начиная тревожиться о том, как пройдет разговор между старшими братьями. Надеюсь, с Ильей Ян так же терпелив, как и с Богданом.

Втроем быстро справляемся с последними приготовлениями.

— Нам с Агнией уже пора, — сообщаю я, пока мою руки.

— О, нет! Вы ведь не обидите нас с Романом Константиновичем, — упоминает мужа как раз в тот момент, когда тот заходит в беседку с огромным блюдом ароматного мяса. — Быть у нас в гостях и не сесть за стол — это недопустимо.

— Никого мы уже не выпустим, — подключается хозяин.

Лицо серьезное, но в голосе слышны нотки характерного Нечаевского юмора.

Пока пытаюсь придумать достойную отговорку, мелкий направляет на меня объектив видеокамеры.

— Юния Алексеевна, — высекает с какими-то киношными замашками. — Назовите дату и цель вашего визита.

— Богдан, — одергивает его отец.

— Да я просто для истории снимаю.

— Не лезь своей камерой людям в лицо. Снимай со стороны.

— Понял, пап, — протягивает мелкий унылым тоном, прежде чем опустить устройство вниз. — Так-так, и что это у нас за наколки? — направляя объектив мне на запястье, судя по звуку, накручивает зум для увеличения изображения. — На кого работаете, капитан Зая?

— Богдан!

В этот раз мелкий, хвала Богу, отходит.

— Почему капитан-то? — посмеиваясь, разряжает обстановку Милана Андреевна.

— У нее четыре звезды на татухе, — поясняет матери. Разглядел же! Ума не приложу, как, ведь детали совсем крошечные. И снова ко мне пристает: — Это правда, что вы состоите в банде?

— А ты в курсе, сын, что нарушил чужое личное пространство?

— Журналистское расследование вынуждает меня опускать некоторые правила, мам.

— Получишь, — впрягается Агуся. — Будешь сбит без предупреждения, как вражеский вертолет.

— Посмотрим, — выписывает Богдан не менее ехидно. — Повоюем еще, глубокоуважаемая женщина-кошка! О, Ян! — резко переключает внимание, а за ним и объектив своей камеры.

Моего Нечаева запись не смущает. Она его вообще не заботит. Смотрит исключительно на меня, вгоняя в дрожь. И идет, игнорируя всех присутствующих, тоже прямиком ко мне.

Опустив ладони на талию, наклоняется, пока не встречаемся взглядами.

— Богдан, — окликает предупреждающе Милана Андреевна, но мелкий продолжает нас снимать.

— Я этого не говорил, — обрушивает Ян свирепым полушепотом.

И отходит.

— Прости, — толкает покаянно возникший рядом Илья. — Дебилом был. Не справлялся с обидой за брата. Кхм, — прочищает горло, когда из-за хрипоты теряет способность говорить. — Действовал у него за спиной. Думал, что защищаю интересы семьи. Сейчас понимаю, что не имел права вмешиваться.

Смотрю на кровоточащую трещину у него на губе и не знаю, как реагировать. Ни слова вытолкнуть неспособна.

— Полагаю, пора всем сесть за стол, — провозглашает Роман Константинович строгим голосом.

Никто не смеет ослушаться.

Агния садится около Егора. Я пристраиваюсь на соседний с ней стул. Не удивляюсь, когда с другой стороны опускается Ян.

Нервно тереблю салфетку, в то время как остальные наполняют бокалы и тарелки.

«А тебя что конкретно интересует? Вспоминает ли Ян тебя? Ну рассказывал как-то, что тебя трудно было уложить. И что ожидания нихуя не оправдались. Худший трах в его жизни. Соррян за прямоту, зая…» — воскрешаю то, что из уст Ильи задело сильнее всего.

Не знаю, что из этого правда, а что домыслы… Но понимаю, что так просто отпустить собственную обиду не могу.

— Прошу прощения, — произношу, прежде чем подняться и выйти из-за стола.

Не заостряя внимания на лицах, разворачиваюсь и спускаюсь в освещенный фонарями сад. Обхватывая себя руками, планомерно перевожу дыхание.

— Хочешь уехать? — прилетает в спину раньше, чем я успеваю успокоиться.

Ян совсем близко. При желании я бы могла податься назад и прислониться к его груди.

— Не знаю… Не знаю, чего хочу, — отвечаю как никогда честно. — Ты, наверное, голоден. Иди поужинай с семьей. Мне нужно отдышаться.

— Дыши, — все, что он говорит.

После этого повисает тишина, которую мне критически необходимо разрушить.

— Твои шрамы… — оборачиваюсь, чтобы отыскать глаза Нечаева взглядом. — Когда случилась эта авария? Как?! Почему ты молчишь, Ян? Неужели так трудно ответить?!

— Какие ответы ты от меня ждешь? Нечего тут рассказывать. Просто, блядь, нечего.

Чтобы справиться с нахлынувшими после этих слов эмоциями, горько улыбаюсь и часто моргаю.

Толкаю, чтобы освободить себе путь. Проходя мимо, задеваю плечом. Ян ловит мою кисть, вынуждает повернуться, смотрит с неясным посылом… Но ничего не говорит.

Дергаю руку, чтобы вырваться. Не отпускает.