Елена Тодорова – Ты – всё (страница 68)
— Даже понарошку?
Хмурюсь, пока догоняю, что под «понарошку» Натан подразумевает любительское увлечение футболом.
— Даже понарошку.
— А мы с Юнией играем!
— Рад за вас, — роняю, скрепя сердце.
— Сейчас новая звезда в юношеской сборной — Тарас Говорун. Помнишь такого?
Мотаю головой.
— А он тебя помнит. Есть ролик, где он рассказывает, что попал в футбол благодаря мажору, который устроил его в спортшколу, купил форму и дал денег. Твое имя называет! И счастливый стольник баксов показывает! Помнишь, помнишь? — распаляясь, несколько раз подскакивает.
Усмехаюсь, когда понимаю, о ком речь.
Но снова мотаю головой.
— На то он и Говорун, чтобы говорить. Красивая легенда. Видишь, как тебя проняло. Ну и остальных, я уверен, тоже.
— Да ты просто забыл! Даже Юния сказала, что похоже на правду! Похоже на тебя!
Даже Юния… Касается это сообщение сердца.
— Что еще она обо мне говорила?
— Ничего. Она о тебе не любит
Зверь в моей груди поднимает голову. Чтобы завыть.
Тихо. Утробно. Отчаянно.
С хрипом прочищаю охваченное огнем горло.
— Телефон тебе оставлю, — протягиваю Натану визитку. — Пусть брат наберет. Скажи, что разговор серьезный и не терпящий отлагательств. И больше чужим дверь не открывай.
— Ты не чужой.
Больше ничего не говорю. Молча покидаю квартиру.
В груди расщелина глубиной с Марианскую впадину, а я еще, сука, тешусь какими-то призрачными надеждами. Звоню в соседнюю дверь. Открывшей старухе фото Юнии с мобилы засвечиваю.
— Часто здесь видели? Сколько жила у Повериных?
Что-то ведь не клеится.
— Вы из «Опеки»?.. — толкает соседка, принюхиваясь, словно слепая ищейка. — А, да… Жила, жила… И сейчас живет! Постоянно ее вижу. Всех вместе вижу, — оглушает противоречивой правдой.
— Я заплачу, сколько скажете…
— Ой, вы что! С ума сошли?! Не надо мне ничего платить! — выкрикивает истерично и резко захлопывает передо мной дверь.
Скрипнув зубами, снова звоню. Ноль реакции.
Долблю кулаком в звенящее полотно, уже понимая, что ни хрена таким макаром не добьюсь. Не выносить же честному народу врата в дом.
Душу трясет, как при самом сильном сейсмическом бедствии. Растаскивает на кровавую рвань, как ни стараюсь держаться.
Легче, как предполагал, не стало. Только хуже.
Вопросов добавилось. Ответы все дальше.
Еду в горсовет. Казалось бы, включаюсь в работу. Решаю накопившиеся за время моего отсутствия проблемы, но Ю ни на миг из головы не выпускаю. После отправляюсь на завод. Делаю быстрый обход по цехам, которые будут заниматься сборкой новых моделей. Пожертвовав желанием принять хотя бы дозу кофеина, ровно к семи возвращаюсь на паркинг офиса.
Да только Юния, как договаривались, не появляется.
Когда звоню ей, не отвечает. Иду на проходную — сообщают, что покинула здание в половине четвертого.
Едва успев отправить мне последнее сообщение?
Бешусь, естественно.
Набираю Римму Константиновну. Грубо отчитываю за то, что отпускает сотрудников раньше положенного без моего на то позволения.
— Юния Алексеевна приболела… — бормочет дрожащим голосом, за который мне должно быть стыдно. Если бы я мог сосредоточиться на чем-то, кроме здоровья Ю. — Я взяла на себя ответственность, Ян Романович… Хотела как лучше… Извините меня, пожалуйста…
— Просто ставьте меня впредь в известность, — выдвигаю сухое требование после серии сдавленных вздохов.
— Хорошо, Ян Романович! Обещаю!
Отключаюсь, не удосужившись попрощаться. Мыслями давно с Ю. Разбирает тревога.
И все сообщения остаются без ответов. Она их даже не читает, хотя в один момент засекаю ее в сети.
Кровожадно, но вовсе не довольно, ухмыляюсь, когда вижу галки о прочтении.
Мое сердце начинает колотиться.
Одурело. Просто бешено. На разрыв.
Его топят и распирают чувства, которые я, возмужав по всем, блядь, статьям, так и не смог взять под контроль.
Я, сука, так и не смог. Так и не смог. Так и не смог!
Юния Филатова — это трагическая потеря, которую я, вступая в войну с собой, никак не желаю отпускать. Держу из последних сил. Держу!
И, конечно же, я еду к ней домой.
Поднимаюсь. Звоню. Игнорируя перекошенную рожу отца, нахально прохожу в квартиру.
— Что ты себе позволяешь?! Я вызову полицию!
— Николаич, — протягиваю, не оборачиваясь, будто бы навеселе. Будущий тесть следом за мной идет. Но я не оборачиваюсь, пока не достигаю комнаты его старшей дочери. — Набил ты оскомину со своей полицией, ей-богу. Придумай уже что-то новое, — советую, пока оглядываю пустую спальню. — А еще лучше… — похлопываю Филатова по плечу. — Давайте, папа, привыкайте к мысли, что я с вами до гробовой доски. Вопрос решенный.
Он едва при мне коньки не отбрасывает.
— Кем это он решенный?! Кем решенный, я спрашиваю?! Я своего позволения не давал!
— Да никто вас и не спрашивает. И, уж поверь, никогда не спросит. Остынь, — последнее сквозь зубы цежу.